Поскольку не гитарами едиными жив архивариус, продолжу я, пожалуй, публиковать фрагменты своего романа "Эхо Си-диеза". Сегодня вашему вниманию - фрагмент второй главы.
Комната Фазера походила на свалку музыкальных амбиций, приправленную пивным духом и свежим дыханием раннего ноября 1992 года за дверью балкона. Запах – густой коктейль из прокисшего солода «Жигулевского», вчерашнего пота и ледяной сырости, вползающей с улицы, где первый снег стыдливо припорошил грязь. Главный алтарь этого храма звукозаписи – музыкальный центр «Яуза» – гордо сиял серебристым пластиком, словно космический корабль, приземлившийся среди руин. Рядом лежали его жертвы: пара акустических гитар, настроенных с точностью до «где-то рядом», и предмет гордости всей группы – бас. Вернее, акустическая гитара, на которую были героически натянуты три толстые басовые струны кооператива «Светлана». Они торчали, как нервные жилы, грозя лопнуть от одного неосторожного взгляда. Ударная установка представляла собой пластиковый чемодан бабушкиных размеров и пару картонных коробок непонятного изначального происхождения, собранных по ближайшим помойкам – одна уже порвана по швам, вторая трепетала в ожидании своей участи. Ещё несколько подобных коробок были свалены в углу в качестве резерва, на момент, когда картон окончательно не выдержит контактов с барабанными палочками.
В углу, свернувшись калачиком и мирно похрапывая, спал черный пудель Тимофей, единственный, кто не был вовлечен в лихорадку перед записью. Сова, Жук, Маха и Фазер стояли в центре комнаты, как генералы перед решающей битвой. Остальная часть их «армии» – Глобус, Фунтик, Савва и прочие – буравила стены на кухне и в соседней комнате, их присутствие выдавал гул голосов и звон бутылок.
Сова, бледный и вечно не выспавшийся, но сейчас пылавший вдохновением, взял гитару. Его пальцы, неловкие, но уверенные, зажали аккорд. Звук был похож на кошачий вой, но Сова не смутился. Он вскинул голову, изобразив трагическую маску бродячего барда:
— Короче, такая вот песня. Вчера сочинил. – Голос его звучал так, будто он объявлял о создании нового мира, а не о трех строчках, написанных под впечатлением от вокзальных бомжей. – «Ненужные люди». Про… ну, про жизнь. Давайте ее сейчас запишем. Пока вдохновение не кончилось.
Он бренчал, напевая мотив: «Кому нужны ненужные люди?.. На грязных вокзалах выпрашивать мелочь… Или сделать шаг к самому себе…» Пафос текста контрастировал с дребезжанием струн, но Сова пел искренне, с натужной серьезностью четырнадцатилетнего философа, впервые узревшего социальную язву мира.
Жук, худой и вечно ерзающий, схватил вторую гитару. Он ткнул пальцем в струны, издав звук, напоминающий падение кастрюли в мусорный бак. Хмыкнул:
— Согласен, я на второй гитаре, разберусь с аккордами. – Он ткнул еще раз, фальшиво, но решительно. – Пойдёт!
Маха, чье лицо обычно светилось идеями новых безумств, сейчас сияло от предвкушения хаоса. Он указал на гитарно-басовую мутацию:
— Ну, тогда я на басу! Сегодня три струны – моё! – Он громко захохотал, словно объявил о победе над мирозданием, и ткнул пальцем в толстую струну. Та ответила скрипучим стоном, похожим на жалобу умирающего тюленя. Маха заржал еще громче. – Слышь, звучит! Настоящий бас-гигант!
Фазер, чье прозвище происходило от вечного поиска «правильного состояния» и звездных фаззеров, оглядел поле боя. Гитары – заняты. Бас – тоже. Остались только «ударные». Он похлопал ладонью по крышке огромного чемодана. Звук был глухой и унылый, как удар по бронежилету, набитому ватой.
— Бери, Маха. А мне что, коробки лупить? – Он вздохнул с преувеличенной скорбью. – Ладно, побуду ударником, еще и за «Яузой» постою. Но вообще, – добавил он с внезапной серьезностью, – надо постоянного барабанщика искать. Это ж не шуточки.
Сова, игнорируя скепсис, попробовал сыграть последовательность аккордов. Звук был какофонический, но он пел уверенно: комната-то теплая, голос не дрожал. Жук настраивал свою гитару, издавая звуки, от которых у Тимофея во сне дернулась лапа. Наконец, он кивнул: «Пойдёт!» Маха выдал две басовые ноты – одна скрипнула, другая просто булькнула. Фазер расставил картонные коробки вокруг чемодана, как сапер мины, и для пробы ударил ногой по пластику. Бум. Звук был тусклый, безнадежный.
— Ну, нормально вроде, – заявил Фазер, стараясь влить в голос уверенность. – Не хуже, чем у Гражданки! Чего нам еще?
В этот момент дверь распахнулась с такой силой, что картонная коробка-том том едва не свалилась. В проеме стоял Мопс, лицо расплылось в довольной ухмылке. В одной руке – бутылка пива, в другой – пачка сигарет Magna, в те времена – почти что знак принадлежности к богеме для начинающих курильщиков. Весь его вид кричал: «Я пришел веселиться!».
— Мопс! Ты чё? – завопили хором Сова, Жук и Маха. – Мы ж сейчас записывать будем! Иди отсюда!
Мопс, не обращая внимания на хор протестующих, шагнул в комнату, деловито оглядывая «студию». Он ткнул большим пальцем в сторону балкона:
— Не ссать в компот. Там повар ноги моет. Я покурю только. Всё, чисто по делу. – И не обратив внимания на хор протестующих и деловито прихватив пачку, шагнул на открытый балкон. Минуту назад в комнате было тепло, почти душно от пивного дыхания и возбуждения. Теперь же ноябрьский воздух, влажный и колючий (+2 градуса — настоящий праздник для первого снежка, который тут же растаял в грязи на перилах), обжег ему легкие. Он аж поперхнулся, выпуская струйку дыма, которая тут же смешалась с паром от дыхания. За спиной раздался резкий звук щеколды. Мопс обернулся. Фазер, с лицом полководца, жертвующего пешкой ради победы, только что запер балконную дверь на стальной шпингалет изнутри.
— Не мешай записываться, герой! – прокричал Фазер сквозь стекло, уже отворачиваясь. Его голос звучал приглушенно, но смысл был ясен: ты теперь – часть декораций, как спящий пудель.
В комнате началась священная церемония. Сова, как главный жрец, с важным видом расставлял микрофны «Яузы» – три штуки черных, мохнатых, на тонких ножках. Один он водрузил перед собой – для вокала судьбы. Второй сунул поближе к коробкам Фазера – ловить шедевральный стук картона и пластика. Третий поставил между Жуком и Махой, которые уже занимали боевые позиции: Жук с гитарой наперевес, Маха – обнимая общую бас-гитару-мутанта, как пулемет. Фазер, исполняя роль и ударника, и звукооператора, с торжественной серьезностью нажал на большую красную кнопку «Зпись» на «Яузе». Магнитофонная кассета внутри дрогнула и начала неспешно крутиться, пленка – как артерия времени – поплыла мимо головки. Фазер бросился к своим «ударным», схватил барабанные палочки (похожие на обглоданные веточки) и уселся на корточки перед чемоданом, готовый в любой момент нанести удар во имя искусства.
Тишины не было. Был гул. Гул ожидания, пива, и легкого фона с кухни. Сова кивнул, глубоко вдохнул, закатив глаза для трагизма, и ударил по струнам.
— Кому нужны ненужные люди? – его голос, чуть хрипловатый, но удивительно уверенный для четырнадцати лет, заполнил комнату. Он пел громко, стараясь вложить в слова всю боль мира, который они, сидя в тепле, лишь смутно угадывали за окнами в образе промозглых фигур на вокзалах. – На грязных вокзалах выпрашивать мелочь…
Жук подхватил мотив на своей гитаре. Он играл линию Совы, но с легким, почти профессиональным отставанием и парой фальшивых нот, как будто гитара слегка пьяна. Но в целом – повторял. Маха, склонившись над басом, методично дергал толстые струны. Звук был глухой, булькающий, как вода, уходящая в засор, но ритм держал железно – раз, два, раз, два. Фазер в такт бил палочкой по крышке чемодана – Бум… Бум… – звук был похож на удары поленом по пустой бочке из-под соленых огурцов. Иногда он шлепал по ближайшей картонной коробке – Шлеп! – что добавляло перкуссии сомнительного качества.
Песня плыла медленно, с переборами. Сова, зажмурившись, вкладывал душу: «….или сделать шаг к самому себе…» Он уже видел в воображении эпический финал – «забой», быстрый и яростный, как в «Гражданке», о котором он предупредил жестом. Но пока – тягучий трагизм.
А за стеклом балконной двери разворачивалась своя драма. Мопс выкурил сигарету до фильтра, а тепла как не было, так и нет. Холод пробирался сквозь тонкую рубашку, щипал уши. Он потер руки, спрятал их в карманы. Потом постучал костяшками пальцев по стеклу – тук-тук-тук. Скромно. Вежливо. Мол, парни, ну чего? Я же просто покурить вышел.
В комнате его никто не заметил. Сова пел про ненужных людей, Жук фальшивил с видом виртуоза, Маха булькал басом, Фазер лупил по чемодану с сосредоточенностью сапера. Все были погружены в процесс создания вечности на магнитную ленту.
Мопс постучал сильнее – ТУК-ТУК-ТУК! Уже с ноткой нетерпения. Его дыхание запотело на холодном стекле. Он прилип к нему носом, как пингвин, забытый на льдине, и заглянул внутрь. Его лицо, искаженное холодом и непониманием, было похоже на кричащую маску. Он увидел только спины товарищей, сгорбленные над инструментами, и Фазера, замершего в ритуальном ударе по картонной коробке.
Терпение Мопса лопнуло. Он отпрянул от стекла и заорал, стараясь перекричать музыку и стекло:
— Холодно, б**ть! Выпустите!
Его крик, приглушенный, но отчаянный, долетел до комнаты как далекий, невнятный вой. Сова на мгновение дрогнул на словосочетании «запах мочи», которое было срифмовано со станцией московского метрополитена, заснувшей в ночи, но продолжил. Жук даже не шелохнулся. Фазер усерднее забил по чемодану. Маха, уловив что-то краем глаза, едва сдержал ухмылку, но басовая линия не сбилась.
Атмосфера в комнате вибрировала от чистой, нефильтрованной подростковой энергии. Хаос был, но хаос осмысленный – они ТВОРИЛИ. Записывали ПЕСНЮ. Это было ВАЖНО. Важнее, чем замерзающий товарищ на балконе. Важнее, чем сон пуделя в углу. Магнитофонная пленка неумолимо двигалась, впитывая пафосные строчки о человеческом уделе, новых, незнакомых реалиях проступивших в начале 1990-х, фальшивые ноты, булькающий бас, глухие удары по пластику и картону. И где-то на заднем плане, как назойливый саундтрек из другой реальности, – приглушенный вопль: «Б**ть! Выпустите!»
Песня плыла, как баржа по заросшей тиной реке – медленно, с трудом, но неуклонно. Сова вложился в пафос последней строчки – «Или сделать шаг к самому себе…» – и тут его взгляд скользнул по балконной двери. То, что он увидел, заставило его голос дрогнуть на высокой ноте.
Мопс больше не был просто замерзающим парнем. Он превратился в ожившую карикатуру на отчаяние. Лицо его, прилипшее к стеклу, напоминало раздавленную спелую сливу. Глаза вылезли из орбит, рот кривился в немой, но яростной гримасе. Он колотил в балконную дверь не кулаком, а всей ладонью – БАМ! БАМ! БАМ! – создавая ритмичный, но совершенно не в тему аккомпанемент к бульканью баса. Пальцы его были синевато-белыми, как у покойника из дешевого хоррора. Он что-то орал, но стекло превращало его крики в бессвязное мычание, похожее на рев раненого быка, запертого в телефонной будке.
Сова и Жук переглянулись. Уголки их губ предательски задрожали. Сова попытался сохранить серьезность, продолжить петь, но фраза «…к самому себе…» вышла сдавленной, как будто его душили смехом. Жук фыркнул, и его гитара ответила особенно фальшивой нотой, будто тоже хихикнула.
И тут в голову Совы пришла Гениальная Идея. Раз уж хаос неизбежен, его надо возглавить! Он нарочито замедлил темп, растянув следующий куплет, как жвачку: «Кооо-мууу… нууужныыы… нееенужные… люууди?..» Голос его приобрел театрально-скорбные вибрации, словно он объявлял о кончине цивилизации, а не пел про бомжей.
Мопс на балконе воспринял это замедление как личное оскорбление. Его трясло уже не только от холода, но и от бешенства. Он отпрянул и пнул дверь ногой! БУМ! Картонная коробка-том том рядом с Фазером подпрыгнула, как испуганный котенок.
— Выпустите, суки! – донеслось сквозь стекло на этот раз почти разборчиво, срываясь на визг. – Мне поссать надо! Я замерз, б**ть!
Маха, услышав это, не выдержал. Он сидел на краю дивана, обнимая бас-гитару, и вдруг его тело содрогнулось в беззвучном приступе хохота. Слезы брызнули из глаз. Он закачался, как маятник, но руки его, движимые мышечной памятью или силой абсурда, продолжали методично дергать басовые струны. Бульк... бульк... бульк... Звук стал еще более жалобным, будто бас тоже плакал от смеха. Потом Маха не удержал равновесие и медленно, как в замедленной съемке, сполз с дивана на пол. Он лежал на спине, продолжая трястись от беззвучного ржания и дергать струны теперь уже вертикально, в воздух, будто отбивая морзянку смеха: Бульк... бульк... бульк...
Фазер, видя, как его картонная империя рушится под напором реальности, старался изо всех сил. Он аккуратно, с сосредоточенностью нейрохирурга, бил палочками по уцелевшим коробкам и чемодану. Тук-тук-бум... Тук-тук-бум... Звук был ровный, стабильный, абсолютно не соответствующий окружающему бедламу. Он напоминал тиканье будильника на тонущем «Титанике».
Сова, видя падение Махи и новую атаку Мопса на дверь (БАМ!), окончательно сорвался. Он пытался петь: «Нааа гряаазных вооокзааааа…», но голос его срывался в хриплый кашель, смешанный с неуправляемым хохотом. Он давился, краснел, но упорно цеплялся за микрофон, как тонущий за соломинку. «…лаааааааа…» – выдохнул он, и тут же, совершенно неожиданно для самого себя, добавил в микрофон жалобное блеяние: «…Бееее!» Это было похоже на крик души не то ненужного человека, не то самого Совы, осознавшего весь сюрреализм происходящего.
— Какая на х**й запись?! – завопил Мопс, вкладывая в крик всю мощь своих замерзающих легких. Он бил кулаком в стояк балконной двери уже в такт (или вразнобой) с бульками Махи. – Здесь холодно! Мне выйти надо! Это пытки, суки!
И вот тут проснулся Главный Критик. Черный пудель Тимофей, до сих пор мирно посапывавший в углу, поднял голову. Его умные глаза сонно обвели комнату: гитарист, корчащийся от смеха; басист, лежащий на спине и булькающий в потолок; ударник, методично долбящий по картону; вокалист, давящийся смехом и блеющий в микрофон; и этот шум за стеклом... Тимофей встал, потянулся, зевнул так, что видны были все острые зубки, и неспешно направился к источнику беспокойства – балконной двери. Он подошел к запотевшему стеклу, за которым металась фигура Мопса, наклонил голову набок, как будто оценивая степень угрозы, и выдал один-единственный, но невероятно громкий, звонкий и полный презрения звук:
— ГАВ!
Этот «гав» прозвучал как выстрел. Он был настолько четким, громким и неожиданным, что на долю секунды воцарилась тишина. Даже Мопс замер. Маха на полу издал последний сдавленный хрип и затих, уткнувшись лицом в гриф баса. Сова закашлялся окончательно. Фазер пропустил удар. Жук фальшиво дернул струну.
А потом всё покатилось под откос окончательно. Маха, услышав лай, вновь затрясся от беззвучного хохота, теперь уже стуча басом об пол. Бульк-тук-бульк-тук! Сова, сквозь кашель и слезы, попытался продолжить песню: «…выпраааши… хи-хи… вааать меееее… хе-хе… лоооочь…» Фазер отчаянно забил по чемодану, пытаясь заглушить хаос. Жук просто тупо бренчал, потеряв всякую связь с реальностью и аккордами.
Запись шла. Магнитофон «Яуза» верой и правдой впитывал в себя все: трагический пафос песни о ненужных людях, фальшивые гитарные всхлипы, бульканье умирающего баса, глухие удары по пластику и картону, приглушенные вопли запертого на холоде человека («Суки! Отойдите от двери! Я сейчас её сломаю!»), одинокий, но полновесный лай пуделя («Гав!») и давящийся смехом вокал с блеянием («Беее!.. кхе-кхе…»). Это был не записанный трек. Это была записанная катастрофа.
Фазер, видя, что Сова больше кашляет, чем поет, а Маха бьется басом об пол в предсмертных конвульсиях смеха, совершил единственно возможный в этой ситуации подвиг. Он отбросил барабанные палочки, свалив последнюю уцелевшую картонную коробку, и бросился к «Яузе». Его палец ткнул не в «Запись», а в соседнюю кнопку – «Стоп». Резкий щелчок, как выстрел стартового пистолета в тишине, раздался громче любого удара по чемодану. Магнитофонные катушки замерли. Запись – окончена.
В наступившей тишине, густо замешанной на остаточном смехе и тяжелом дыхании, отчетливо зазвучало новое – яростное царапанье когтями по балконной двери и приглушенный, но уже скорее плаксивый, чем гневный, голос:
— Сукиии… отоприте… пальцы отмерзли…
Маха, лежа на спине и все еще всхлипывая, первым поднял руку и показал большой палец в сторону балкона. Фазер, вытирая слезы смеха рукавом, пошатнулся к двери и дернул шпингалет. Дверь распахнулась, впустив волну ледяного воздуха и Мопса, который влетел в комнату, как торпеда.
— Суки! Чуть не замерз, б**ть! – заорал он, тряся посиневшими руками. Его лицо было багровым от холода и ярости, рубашка покрылась инеем. Он готов был разнести всю «студию» в щепки. Но его взгляд упал на Сову. Тот, прислонившись к стене, все еще давился кашлем и смехом, а по лицу его текли настоящие слезы. Рядом Жук, уронив гитару на диван, бил кулаком по коленке, пытаясь отдышаться. Маха на полу издавал звуки, похожие на свист спущенного колеса. Даже Фазер, отойдя от двери, схватился за живот, не в силах сдержать ухмылку.
Ярость Мопса споткнулась об этот всеобщий хохот. Он замер на секунду, оглядывая друзей – мокрых от слез, красных, задыхающихся. Его губы дрогнули. Потом скривились в невольную ухмылку. А потом он сам громко, хрипло рванулся:
— Чего ржете, дебилы?!
Но было поздно. Он уже ржал вместе со всеми, тряся своими побелевшими пальцами и тыча в них пальцем:
— Гляньте! Совсем синие! Я ж инвалидом стану, б**ь! И все из-за вашей дурацкой записи!
Фазер, едва переводя дыхание, подмигнул:
— Это, гений, не дурацкая запись! Это на пленку легло! Твой перформанс! – Он указал на «Яузу». – Весь твой вокал, и Тимофея соло! Гениально!
В этот момент в комнату, привлеченные прекратившейся какофонией и доносящимся хохотом, ввалились остальные. Фикус нес две бутылки пива, Фунтик осторожно пробирался за ним, Савва что-то громко рассказывал, размахивая руками, а за ними маячили и другие фигуры тусовки. Они застыли в дверях, оглядывая поле боя: перевернутые коробки, гитары, брошенные как попало, Маху на полу, Сову, прислонившегося к стене, Мопса, трясущего синими руками, и Фазера у «Яузы».
— Чего случилось? – спросил Фикус, ставя пиво на пол. – Записали? Или Мопс взорвался?
Фазер, не отвечая, отмотал кассету назад. Лицо его сияло предвкушением. Он нажал кнопку воспроизведения.
Из динамиков «Яузы» полилось… нечто. То, что они только что создали. Сначала глухое «бум-бум» Фазера по чемодану. Потом – голос Совы, нарочито пафосный и чуть дрожащий от сдерживаемого смеха: «Кому нужны ненужные люди?..» На фоне – приглушенный, но отчетливый стук по стеклу: тук-тук-тук. Жук вступил с фальшивой нотой. «…На грязных вокзалах…» – пел Сова, и тут же, как припев из преисподней, донеслось: «Выпустите, суки!» Бульканье баса Махи. «…выпрашивать мелочь…» – и снова крик, уже яростнее: «Бл**ть! Мне холодно!» Потом Сова пытался тянуть: «Или сделать шаг…», но его голос срывался, и вдруг раздалось отчетливое блеяние: «БЕЕЕЕ!» И сразу после – отчаянный вопль Мопса: «Какая на х**й запись!?», перекрытый одним громким, чистейшим «ГАВ!» Тимофея. Потом кашель, фальшивые аккорды, бульканье и общий срыв в хаос.
Комната взорвалась смехом. Все – и те, кто записывал, и те, кто пришел, – покатывались. Фунтик, обычно сдержанный, схватился за голову:
— Это ж бомжи с вокзала, мать их! Прямо в тему! Они орут! Точняк!
Сова, все еще хрипя, подошел к Мопсу и хлопнул его по плечу:
— Гениальный фон! Натурально! Как будто спецэффекты!
Савва, вытирая слезы, подхватил:
— Да оставьте как есть! Это ж шедевр! Прям в тему песни – ненужные люди орут! И Тимофей – в тему! Его надо записывать в участники группы, как ритуального пса!
Маха, наконец поднявшись с пола, швырнул в Савву порванной картонной коробкой:
— Сам ты ритуальный! Но песня… да, с фоном – огонь!
Мопс, уже отогревшийся и окончательно развеселившийся, только махнул рукой:
— Суки… я ж чуть не помер… Но звучит, да, прикольно.
Шум, смех, обсуждение услышанного заполнили комнату. Пудель Тимофей, выполнив свою историческую миссию, снова улегся в углу и закрыл глаза. Кассета в «Яузе» тихо щелкала, доигрывая последние секунды хаоса. Они стояли в тесном кругу – Сова, Жук, Маха, Фазер, Мопс, Глобус, Фунтик, Савва, Фикус – смеющиеся, толкающие друг друга, перебивающие, обсуждающие свой только что созданный, ужасный и прекрасный артефакт. В этой теплой, пропахшей пивом и подростковым потом комнате, на фоне ноябрьского холода за окном, царило шумное, нелепое, абсурдное, но невероятно настоящее единство. На мгновение все конфликты, вся фальшь, все будущие разобщенности растворились в этом общем смехе над записанным хаосом их юности. Они создали что-то. И пусть это «что-то» было больше похоже на звуковую аварию, чем на музыку, для них в тот момент оно звучало гимном.
Роман написан полностью, но публикуется по главам по средам и субботам на площадках Литрес ( https://www.litres.ru/book/aleksey-chernoledov/eho-si-dieza-na-alleyah-dorog-zhizni-72868022/ ) и AuthoToday ( https://author.today/work/520539 ). К сегодняшнему дню опубликовано 13 глав из 23. Если вам понравился фрагмент выше - рассмотрите возможность поделиться им с вашими друзьям и знакомыми. Ну и почитать всю книгу по ссылкам выше.