Вспышка фотоаппарата хлестнула по глазам, на мгновение ослепив меня и заставив отступить в тень козырька подъезда. Мелкая ледяная морось, типичная для нашего ноября, неприятно холодила щеки, контрастируя с душным теплом, исходящим от Андрея.
Сын светился так, словно сам только что выиграл олимпийское золото, а не просто забирал жену из роддома. Он держал перевязанный голубой лентой сверток с такой благоговейной осторожностью, будто внутри лежала не новая жизнь, а хрупкая ваза династии Мин.
— Мам, ну ты чего там застряла? — крикнул он, неловко переступая с ноги на ногу у открытой дверцы такси. — Садись давай, Ванечку застудим!
Маша, моя невестка, стояла рядом с ним, и вид у нее был странный, совсем не праздничный. Она куталась в пуховик, прятала лицо в воротник и то и дело нервно одергивала кружевной уголок конверта, словно пытаясь укрыть младенца с головой.
Ее бледность можно было списать на тяжелые роды, но бегающий взгляд выдавал животный страх.
Я прожила на свете пятьдесят пять лет и научилась чувствовать беду задолго до того, как она постучит в дверь.
Дорога домой превратилась в пытку бесконечной болтовней Андрея, который от переизбытка чувств не мог закрыть рот ни на секунду. Он рассуждал о кроватке, которую собирал полночи, о японских подгузниках и о том, что надо бы купить увлажнитель воздуха.
Маша молчала, глядя в запотевшее окно такси, и ее пальцы нервно теребили застежку сумки. Я видела ее отражение в стекле: в глазах плескался ужас приговоренного к казни, который едет на эшафот, а не домой.
В квартире пахло детской присыпкой, новой мебелью и моим фирменным жарким, которое я приготовила к их приезду. Андрей скинул ботинки, даже не развязав шнурки, и понес сына в гостиную, где на диване уже было расстелено мягкое байковое одеяло.
— Ну! — он потер руки, оглядываясь на нас с Машей. — Давайте, показывайте наследника! Я его три дня только через стекло видел, да и то мельком!
Маша замерла в дверном проеме, вцепившись в косяк так, что ногти побелели.
— Может, потом? — ее голос сорвался на жалкий писк, почти неотличимый от скрипа половицы. — Он спит, Андрюш... Устал с дороги.
— Да ладно тебе, Машуль, чего там уставать-то? Ехали десять минут!
Андрей шагнул к свертку, лежащему на диване, и его лицо выражало абсолютное, ничем не замутненное счастье. Он решительно потянул за край голубой ленты, развязывая пышный бант, который скрывал главную тайну этой семьи.
Я подошла ближе, чувствуя, как внутри все сжимается в тугой ледяной узел, мешая дышать. Я знала, что сейчас произойдет что-то непоправимое, хотя и не могла представить масштаб катастрофы.
Андрей откинул кружевной уголок.
Воздух в комнате мгновенно стал тяжелым и вязким, словно мы вдруг оказались на дне океана под толщей воды.
Младенец спал, безмятежно раскинув крошечные ручки, и он был прекрасен в своей новорожденной беззащитности. Он был крепок, щекаст, нос пуговкой смешно морщился во сне, а губы были полными и четко очерченными.
И он был совершенно, безоговорочно темнокожим.
Это был не легкий загар и не желтушка, которая бывает у младенцев в первые дни жизни. Это была глубокая, насыщенная пигментация, характерная для жителей экваториальной Африки, а голову уже покрывали тугие черные пружинки волос.
Андрей застыл, и улыбка сползала с его лица мучительно медленно, обнажая сначала растерянность, а затем дикий, первобытный ужас. Он моргнул раз, другой, словно надеялся, что это галлюцинация, что глаза его обманывают.
Он перевел взгляд на свои руки — широкие, белые, усыпанные рыжеватым пушком и веснушками. Потом снова посмотрел на ребенка, лежащего на белоснежной пеленке.
— Это... кто? — его голос сел, превратившись в хриплый, каркающий шепот чужого человека.
Маша в коридоре тихо всхлипнула и начала медленно оседать на пол, закрывая лицо руками.
— Это Ванечка... — прошелестела она еле слышно.
Андрей медленно поднял голову, и я увидела в его глазах пустоту рухнувшего мира.
— Ванечка? — переспросил он с пугающей интонацией. — Маша, ты меня за идиота держишь? У нас в роду из "смуглых" был только дед Степан, когда на огороде пережарился до волдырей!
Он ткнул дрожащим пальцем в сторону дивана, не в силах коснуться ребенка.
— Ты где его взяла? В лотерею выиграла? На карнавале?
— Андрей! Клянусь! — завыла Маша, размазывая тушь по щекам. — Я тебе верна была! Это ошибка! Подменили в роддоме! Мутация! Генетический сбой! Я читала, так бывает, один случай на десять миллионов!
— На десять миллионов?! — Андрей вскочил, опрокинув пуфик. — И этот джекпот выпал нам, в Рязани?! Ты посмотри на него! У него кожа цвета баклажана! Какая мутация?!
Младенец, разбуженный криками отца, открыл глаза — огромные, темные как маслины — и громко, басовито заорал, требуя внимания.
Я смотрела на этот сюрприз в конверте, и в голове моей крутилась одна мысль: гены — штука упрямая и беспощадная.
Здесь не было ошибки врачей, здесь была сама жизнь, грубая, зримая и не поддающаяся никаким оправданиям.
Прошел час, и наша уютная квартира превратилась в зону боевых действий, где каждая вещь кричала о разрухе.
Андрей метался по спальне, вышвыривая вещи из шкафа с такой яростью, будто они были заражены смертельным вирусом. Рубашки летели на пол, джинсы комом падали в раскрытую спортивную сумку.
Он не просто собирался уйти, он бежал от позора, от боли и от того факта, что стал отцом чужого ребенка.
— Я подаю на развод! — орал он, запихивая носки в боковой карман. — Завтра же пойду! Сделаю тест ДНК и ты у меня попляшешь в суде! Вся родня узнает! Ты представляешь, что будет, когда тетка Люба приедет?
Он остановился посреди комнаты, тяжело дыша, лицо его пошло багровыми пятнами от прилива крови.
— "Ванечка"! Да это же насмешка! Ты хоть понимаешь, как на нас люди смотреть будут?!
Маша сидела на диване в гостиной, сжавшись в комок, и баюкала ребенка, который на удивление быстро успокоился.
— Андрюша, не уходи... — скулила она, глотая слезы. — Я люблю тебя! Это наш сын! Ну посмотри на него, у него твои уши!
— Уши?! — Андрей выскочил в коридор с сумкой наперевес. — Маша, я не слепой! Хватит врать!
Я стояла у окна, глядя на серый двор, и чувствовала, как внутри поднимается холодная решимость. Мне было пятьдесят пять, я похоронила мужа, подняла сына в девяностые и знала цену импульсивным решениям.
Я видела, как рушится жизнь моего единственного сына, и понимала, что если он сейчас уйдет, то запьет с горя.
Я знала его породу — он слаб на разрыв, он сожрет себя обидой и ревностью, если останется один.
А Маша? С таким ребенком, одна, без жилья и поддержки, она просто пропадет, ее заклюют "добрые люди".
— Андрей, сядь, — сказала я голосом сухим и твердым, как удар судейского молотка.
Сын замер, держась за ручку входной двери, готовый выскочить на лестничную клетку.
— Мама! Ты что, не видишь?! Она нагуляла!
— Вижу, — кивнула я спокойно. — Вижу, что ты историю своего рода не знаешь и судишь по верхам.
Андрей посмотрел на меня как на умалишенную, в его глазах читалось недоумение.
— Какого рода, мам? У нас все местные, крестьяне да рабочие! Максимум татарин пробегал триста лет назад!
— Сядь, — повторила я с нажимом. — И сумку поставь, не смеши соседей своим побегом.
Я развернулась и пошла в свою комнату, чувствуя, как дрожат колени, но спину держала прямо.
Мне нужны были секунды, чтобы собраться с духом и сыграть главную роль в своей жизни.
Я подошла к старому платяному шкафу, открыла скрипучую дверцу и потянулась к верхней полке.
Там, в коробке из-под зимних сапог, лежало то, что я купила три года назад на блошином рынке в Измайлово.
Я тогда искала красивую рамку для своей вышивки и наткнулась на этот старинный снимок. Продавец, хитрый старичок с лупой на глазу, отдал мне все вместе за копейки, сказав, что это приносит удачу.
Ложь во благо — это самый тяжкий груз, но иногда это единственный спасательный круг в штормящем море.
Я достала фото: плотный картон, пожелтевший от времени, с надломленным уголком и выцветшими краями.
Я глубоко вздохнула, загоняя совесть в самый дальний угол души, и вернулась в гостиную.
Андрей сидел на пуфике, закрыв лицо руками, и плечи его вздрагивали. Маша тихо плакала, уткнувшись носом в макушку Ванечки, боясь поднять глаза.
Я подошла к журнальному столику и с глухим стуком положила фотографию перед сыном.
— Смотрите, — сказала я властно.
Андрей неохотно поднял голову, его глаза были красными и опухшими.
На снимке, датированном примерно десятым годом прошлого века, стояла странная пара.
Мужчина был осанистый, с бородой лопатой, в добротном купеческом сюртуке и с карманными часами на цепочке. Мой настоящий прадед выглядел примерно так же, судя по семейным легендам.
Но женщина, сидящая рядом с ним на резном стуле, была совершенно из другого мира.
Смуглая кожа, которая даже на черно-белом снимке казалась темной, пышная копна мелких кудрей, уложенная в высокую прическу. Огромные миндалевидные глаза смотрели с вызовом, полные губы были чуть приоткрыты в полуулыбке.
На шее у нее висело тяжелое монисто, а в ушах были крупные кольца.
— Это твоя прапрабабушка Эсмеральда, — соврала я, глядя сыну прямо в зрачки и не позволяя себе моргнуть. — Жена купца второй гильдии Игната Савельева.
Андрей взял фото дрожащими пальцами, словно это была святыня.
— Эсмеральда? — переспросил он с недоверием. — Ты никогда не рассказывала о ней.
— А чем тут было хвастаться в советское время? — я усмехнулась, импровизируя на ходу. — Что у нас в роду такая «экзотика» была? Что бабка была не то турчанка пленная, не то из бродячего цирка, не то вообще привезли ее откуда-то с юга как диковинку?
Я начала плести паутину лжи, нанизывая выдуманные факты на нитку правдоподобия.
— Игнат ее из Одессы привез, выкупил за бешеные деньги, говорят. Любил ее до беспамятства, пылинки сдувал. Родня ее, конечно, не приняла, звали "чертовкой" за глаза. Дети у них пошли в отца, все светлые, русские.
Я подошла к сыну и положила тяжелую руку ему на плечо, заземляя его истерику.
— Но гены, Андрюша, вещь хитрая и непредсказуемая, они умеют ждать. Они могут спать сто лет, двести, накапливать силу. А потом — бац! И выстрелить в пятом поколении, когда никто не ждет.
Я сделала паузу, давая информации улечься в его голове.
— Это называется атавизм, сынок. Рецессивный ген встретился с доминантным на фоне стресса или экологии. Время пришло, вот природа и вспомнила про Эсмеральду.
Андрей впился взглядом в фото, он вглядывался в лицо незнакомой женщины с жадностью утопающего.
Человек так устроен, что верит в то, во что ему жизненно необходимо поверить, чтобы не сойти с ума.
Ему нужно было оправдание, нужно было чудо, которое спасет его мужскую честь и его любовь к жене.
— Нос... — прошептал он, проводя пальцем по картону. — Нос вроде похож, тоже широкий такой.
Я мысленно перекрестилась, потому что нос у женщины на фото был скорее орлиный, но спорить не стала.
— И мочки ушей, — подхватила я уверенно. — Посмотри внимательно! Точно как у Ванечки, приросшие. И как у тебя, кстати.
— А кудри? — Андрей поднял на меня глаза, полные надежды и мольбы подтвердить его догадку.
— Так у деда Степана кудри были, вспомни! — вдохновенно врала я. — Ты же сам всегда удивлялся, в кого он такой. Вот оно все и сошлось в одной точке.
Андрей выдохнул с таким звуком, словно из него выпустили весь воздух вместе с гневом.
Плечи его опустились, агрессия ушла, уступив место стыду за свою вспышку.
Он встал, нетвердой походкой подошел к Маше, которая замерла в ожидании приговора.
Андрей рухнул на колени перед диваном и уткнулся лицом в пеленки.
— Машка... — его голос дрожал. — Прости меня, дурака! Я идиот! Это всё прапрабабка... Эсмеральда эта...
Маша зарыдала в голос, отпуская напряжение последних дней, и начала гладить его по жестким волосам.
— Я же говорила... — всхлипывала она, захлебываясь слезами. — Я же чувствовала, что это гены...
Я аккуратно забрала фото со стола, чтобы оно не мозолило глаза слишком долго.
— Ладно, — сказала я устало, чувствуя, как силы покидают меня. — Разбирайте сумки, "генетики". Я чайник поставлю, нам всем надо успокоиться.
Хотя чая мне хотелось меньше всего, сейчас бы стакан водки, да залпом, чтобы не думать.
Вечер опустился на город, окрасив окна в густой синий цвет. В квартире воцарился хрупкий покой.
Ванечка, наш маленький "подарок судьбы", спал в кроватке, наевшись и успокоившись.
Андрей, пристыженный и одновременно гордый своей необычной родословной, ушел в круглосуточный магазин за чем-то сладким к чаю.
Я сидела на кухне, тупо глядя на темное стекло, а фотография лже-Эсмеральды лежала передо мной.
Конечно, никакой Эсмеральды в нашем роду не было и в помине. Моя прабабка была Дуня, простая крестьянка, курносая и белесая, как сметана.
А эта женщина на фото... Бог ее знает, кто она такая была. Может, цыганка, может, мулатка, а может, просто свет так упал неудачно. Рамка мне тогда понравилась, только из-за рамки и купила.
Я спасла семью от развала, сохранила сыну отца, а внуку — дом.
Я молодец? Или я старое чудовище, которое построило фундамент жизни внука на гнилых досках лжи?
Дверь кухни тихонько скрипнула, заставив меня вздрогнуть и накрыть фото ладонью.
Вошла Маша, уже умытая, в домашнем халате, с распущенными волосами.
Она подошла ко мне бесшумно, оглянулась на дверь в коридор, проверяя, не вернулся ли Андрей.
Убедившись, что мы одни, она сделала то, чего я никак не ожидала от нее.
Она опустилась передо мной на корточки, прямо на холодный кафель, и схватила мою руку своими ледяными пальцами.
— Галина Сергеевна... — зашептала она горячо, прижимаясь щекой к моей ладони. — Спасибо вам! Вы святая женщина! Вы нас просто спасли от смерти!
Я попыталась отдернуть руку, мне стало неприятно от этой собачьей преданности, но она держала крепко.
— Ну что ты, Машенька, встань сейчас же, — я выдавила из себя подобие улыбки. — Перестань. Семья — это главное, ее беречь надо. Гены есть гены, против природы не попрешь.
Маша замерла, и в ее глазах, поднятых на меня, больше не было слез. В них появилась пугающая, взрослая ясность и цинизм.
— Галина Сергеевна... — ее голос стал совсем тихим, едва различимым за шумом холодильника. — Вы же знаете... что это не гены?
Улыбка сползла с моего лица, как старая штукатурка, обнажая серый бетон реальности.
— В смысле? — спросила я, хотя ответ уже звенел в воздухе.
Маша опустила глаза и начала теребить пояс халата.
— Ну... Тот парень, Мигель. Он учился по обмену у нас в институте, на архитектурном. Это было... — она сглотнула тяжелый ком. — Всего один раз, честно. На девичнике, за месяц до свадьбы. Мы выпили лишнего... Я не хотела! Я думала, пронесет, сроки же не совпадали! Я была уверена, что это Андрея ребенок.
Я смотрела на свою невестку, на этого белокурого ангела с голубыми глазами.
Значит, она действительно изменила моему сыну перед самой свадьбой. А я своей красивой сказкой про прабабку Эсмеральду просто легализовала этот грех, дала ей вечную индульгенцию.
— Вы же знали, да? — с надеждой и каким-то мерзким сообщничеством спросила Маша. — Вы поэтому фото показали так уверенно? Вы сразу поняли? Чтобы Андрюшу не травмировать?
Меня затошнило от ее слов. Она решила, что мы теперь союзницы, две хитрые бабы, которые обвели глупого мужика вокруг пальца.
Я открыла рот, чтобы сказать ей правду, чтобы выплюнуть ей в лицо, что я просто сочинила сказку. Что я не знала ни про какого Мигеля и мне теперь противно сидеть с ней за одним столом.
Но тут хлопнула входная дверь, и в коридоре послышался бодрый голос сына.
— Девчонки! Я вернулся! Торт "Прага" взял, будем отмечать воссоединение с корнями!
Маша мгновенно вскочила, оправила халат, и на ее лице снова появилась маска примерной жены и счастливой матери.
— Иду, любимый! — крикнула она звонко и выпорхнула в коридор, оставив меня наедине с моей ложью.
Андрей заглянул на кухню через минуту, он был счастлив и возбужден. Он сбросил груз сомнений, и теперь его мир снова стал простым, понятным и даже интересным.
У него есть сын, есть любимая жена, и есть потрясающая семейная легенда, которую можно рассказывать друзьям за пивом.
— Мам, ты чего сидишь в темноте? — он подошел к столу, поставил коробку с тортом. — О чем шептались с Машкой? Прабабку вспоминали?
— Да... — выдавила я, пряча фото в карман. — Вспоминали былое.
Андрей достал нож, начал разрезать торт, облизывая палец, испачканный в креме.
— Кстати, мам. Я тут подумал, пока шел из магазина.
Мое сердце пропустило удар и ухнуло куда-то вниз.
— О чем подумал?
— Ну, история классная, конечно, про Эсмеральду. Но я тут рекламу увидел в интернете, пока в очереди стоял. Сейчас есть такие наборы, ДНК-тесты на этническое происхождение. Плюешь в пробирку, отправляешь, и тебе расклад дают полный.
Он улыбнулся своей широкой, простодушной улыбкой человека, который не ждет подвоха от судьбы.
— Я уже заказал нам комплект с курьерской доставкой, завтра привезут! Представляешь, как круто будет узнать, сколько во мне процентов африканской крови? Может, я на четверть эфиоп или марокканец?
Маша, стоявшая в дверях с чашками, побледнела так, что стала сливаться с белыми обоями. Чашки в ее руках звякнули друг о друга.
— Зачем, Андрюш? — мой голос дрогнул, выдавая панику. — Ты же поверил мне.
— Поверил, конечно! — Андрей отмахнулся, не замечая нашего состояния. — Но это же наука, мам! Интересно же точно знать! Да и вообще, вдруг там еще какие родственники найдутся по всему миру?
Он говорил о катастрофе с энтузиазмом первооткрывателя, не понимая, что сам роет могилу своему счастью.
— А еще, — продолжил он, отправляя кусок торта в рот, — я хочу найти остальные фото. Ну не может быть, чтобы только одна карточка сохранилась от целого купеческого рода. Где у нас старые альбомы? Те, синие, бархатные, что ты из деревни привозила?
— В деревне они остались... — эхом отозвалась я, чувствуя, как холодеют руки.
— Нет, ты их привозила, я точно помню! — перебил он. — Они в нижнем ящике шкафа лежали, под постельным бельем. Я хочу профиль прадеда Игната сравнить, у него тоже нос с горбинкой был.
Он направился к выходу из кухни, туда, где в коридоре стоял тот самый шкаф.
Там, на нижней полке, под стопками наволочек, лежал настоящий семейный архив.
Там были фото настоящего Игната — курносого мужичка в картузе, похожего на печеную картошку. И настоящей Дуни — рябой, светловолосой, с добрым и простым русским лицом.
Там лежала правда. Скучная, беспощадная правда, которая уничтожит всё за одну секунду.
Если Андрей увидит фото настоящей прабабки, он поймет, что "Эсмеральда" — это фейк с барахолки. А если он поймет это, он поймет и остальное. И тогда уже никакой "фестиваль" не спасет.
А тест ДНК, который приедет завтра... Он покажет ноль процентов Африки у Андрея. И сто процентов чужой крови у Ванечки.
Я перехватила взгляд Маши. В ее глазах плескался такой животный ужас, что мне стало жутко. Она все понимала.
— Андрюша! — крикнула я, вскакивая со стула так резко, что опрокинула чашку с недопитым чаем.
Андрей обернулся, уже держась за ручку дверцы шкафа.
— Ты чего, мам? Ошпарилась?
— Не трогай! — я задыхалась, хватая ртом воздух. — Там... там мыши!
— Мыши? — Андрей рассмеялся, и смех его прозвучал обидно звонко. — На пятом этаже? В белье? Мам, ты перегрелась на нервах? Откуда тут мыши?
— Не мыши! — я лихорадочно искала повод, любой, самый бредовый. — Там... Я там от моли насыпала! Отравы! Химию страшную, китайскую! Руки сожжешь моментально! Нельзя дышать этим, аллергия будет! Я завтра сама... Сама достану, проветрю на балконе, тогда и посмотришь.
Андрей недоуменно пожал плечами, убирая руку от дверцы.
— Ну ты даешь, мам. Химическая атака в квартире с младенцем. Ладно, завтра так завтра. Пойдем лучше чай пить, пока торт не засох.
Он ушел в комнату, напевая что-то веселое под нос. Маша метнула на меня взгляд загнанного зверя, полный благодарности и страха, и побежала за ним.
Я осталась стоять посреди кухни, опираясь о стол, чтобы не упасть.
Завтра. У меня есть время только до утра. Курьер приедет в десять.
Я посмотрела на свои руки — они мелко дрожали.
Сегодня ночью мне предстояло совершить преступление против памяти. Я должна была уничтожить свой род.
Я должна сжечь фотографии деда Игната. Порвать в клочья снимки бабки Дуни. Выкинуть старые метрики и письма.
Я должна стереть лица своих предков, чтобы у моего внука, у этого маленького чужого мальчика, был отец.
Я должна превратить ложь в единственную правду, которая останется в этом доме.
Я подошла к плите и чиркнула спичкой. Огонек дрогнул, отражаясь в темном стекле окна, словно подмигивая мне.
В комнате снова заплакал ребенок. Андрей начал его успокаивать, его голос звучал глухо через стену.
— Ну, чего ты, брат? — слышался его ласковый баритон. — Эсмеральда приснилась? Спи, казак. Мы теперь с тобой особенные, древних кровей. Завтра тест сделаем, всем нос утрем.
Я поднесла спичку к углу фотографии "Эсмеральды", которую все еще держала в руке. Но потом остановилась, обжигая пальцы.
Нет. Эту надо оставить. Это теперь наша икона, на которую мы будем молиться.
Жечь придется других. Своих родных.
Я задула спичку и пошла в коридор, чувствуя, как с каждым шагом старею на год.
В кармане халата завибрировал телефон Андрея, оставленный на тумбочке. На экране высветилось уведомление: "Ваш заказ №4521 подтвержден. Ожидайте курьера с набором для ДНК-теста завтра с 9:00 до 12:00".
Я смотрела на светящийся экран и понимала, что сожженные альбомы меня не спасут. Наука завтра войдет в эту дверь и разрушит мою сказку.
Нужно было придумать что-то еще. Что-то кардинальное.
Я посмотрела на счетчик электричества в коридоре, потом на куртку курьера, в которой пришел Андрей...
Ночь обещала быть очень длинной.
Дверь в спальню закрылась. Я осталась одна в темном коридоре. В одной руке я сжимала фальшивую прабабку, в другой — коробок спичек.
А в голове билась мысль: как объяснить завтрашнему тесту, что у белого отца и белой матери не может быть ни капли африканской крови, даже если очень хочется?
Я знала только одно — завтра этот курьер не должен позвонить в нашу дверь. Чего бы мне это ни стоило.
Продолжение истории уже можно прочитать тут!
Напишите, что вы думаете об этой истории! Мне будет очень приятно!
Если вам понравилось, поставьте лайк и подпишитесь на канал. С вами был Джесси Джеймс.
Все мои истории являются вымыслом.