Муж тратил всю зарплату на хотелки мамы, а ел за мой счет! я выставила его из дома, пусть теперь мама его кормит и одевает!
В то утро было как‑то по‑домашнему тихо. На кухне пахло овсяной кашей и жареными яблоками, я стояла у плиты в растянутой футболке и думала, что жизнь вроде бы наладилась: своя небольшая квартира, пусть и после свадьбы от моих родителей, спокойная работа, муж, который каждое утро целует в макушку и бормочет:
— Ты у меня самая лучшая.
Он сидел за столом, листал новости в телефоне и ел мою кашу, как будто ничего в мире его не тревожило. На стуле рядом лежала его старая куртка, потертая на локтях. Я уже месяц уговаривала его купить новую, но он вздыхал:
— Зарплаты едва хватает. Потерплю.
Я тогда верила. *Ну раз не хватает, значит, правда тяжело. Главное, что вместе.*
Днем на работе всё шло своим чередом, клиенты, звонки, стук клавиш. Ближе к вечеру девчонки затащили меня на небольшой праздник по поводу дня рождения коллеги. Ничего особенного: чай, тортик, тихая музыка. Я не особо любила такие посиделки, но отказать было неудобно.
К восьми вечера я уже зевала и смотрела на часы. У всех были свои планы: кто‑то собирался еще погулять, кто‑то ехал к детям, а я мечтала о душе и своей кровати. Я вышла в коридор, достала телефон и набрала мужа.
— Саш, заберешь меня? — спросила я, прислонившись к холодной стене, — Тут до станции идти далековато, да и темнеет уже.
Он помолчал секунду, потом ответил своим обычным спокойным голосом:
— Конечно, заберу. Только заеду по делу к маме, она просила помочь. Минут через сорок буду, хорошо?
— Хорошо, — сказала я и поверила, как всегда.
*Мама, опять мама,* мелькнуло в голове, но я тут же отогнала эту мысль. Тогда мне казалось, что так и должно быть: сын помогает матери, а жена должна понимать.
Я вернулась в комнату, вежливо досидела еще немного, стараясь не показывать, как я устала, и все время прислушивалась к звуку входящих сообщений. Телефон молчал.
Когда я, наконец, вышла на улицу и закрыла за собой дверь офиса, воздух показался особенно сыром и тяжелым. Лампочки над крыльцом тускло мерцали, где‑то вдалеке лаяла собака. Я укуталась в шарф и присела на ступеньку, слушая, как в тишине стучит мое сердце.
*Минут через сорок… Ну, подожду. Ничего страшного.*
Прошло время. Минуты тянулись странно вязко. Я пару раз посмотрела на экран. Ни звонка, ни сообщения.
Вот тогда и началось мое медленное, неприятное ощущение, что что‑то в нашей спокойной жизни совсем не так.
Прошло уже явно больше часа. Я снова позвонила.
— Саш, ты где? — постаралась спросить ровно.
— Я почти доехал, — ответил он, но голос был какой‑то сбивчивый, — Тут просто задержался, маме понадобилось… ну, потом расскажу.
Я положила телефон и вдруг отчетливо почувствовала, как внутри поднимается раздражение. *Почему он никогда не говорит прямо? Что понадобилось? Почему все время эти тайны вокруг обычных дел?*
Машина подрулила только когда я уже начала мерзнуть так, что зуб на зуб не попадал. Саша выскочил, распахнул передо мной дверцу, словно ничего не случилось.
— Извини, задержался. Поехали?
Я села, щелкнула ремнем. В машине пахло дешевым освежителем и холодным воздухом.
— Что у мамы случилось? — спросила я, глядя на его профиль.
Он отвернулся к окну, пожал плечами:
— Да так, мелочи. Помог кое‑что тяжелое поднять.
*К вечернему часу?* — подумала я, но промолчала.
Дорога домой прошла в натянутой тишине. Я смотрела на огни за окном и вдруг заметила, как он прячет телефон, когда ему приходит сообщение. Раньше он такого не делал. Экран вспыхнул, он быстро нажал блокировку, засунул телефон в карман.
*Может, я придираюсь? Может, просто устала?*
Но на следующий день все повторилось. Он пришел с работы позже обычного, сел за стол и опять ел мою еду с таким видом, будто ничего не произошло. Когда я осторожно заметила, что задержки стали частыми, он выдохнул:
— Пожалуйста, не начинай. Мне и так тяжело. Мамина пенсия маленькая, я должен помогать.
Я немного опешила.
— Я не против помогать, — сказала я, — но у нас самих не так много. Ты ходишь в старой куртке, я экономлю на новых ботинках. Куда все деньги уходят?
Он резко отодвинул стул.
— Ты ничего не понимаешь, — сказал он глухо, — она меня вырастила одна. Имеет право попросить.
После этого разговора в квартире повисла странная тень. Саша стал чаще уходить «по делам к маме», а на простые вопросы отвечал односложно. Я ловила себя на том, что считаю дни до его зарплаты. И каждый раз, когда она приходила, в доме не менялось ровным счетом ничего.
*Если он помогает, то сколько же он отдает?*
Однажды вечером, когда он принимал душ, его телефон завибрировал на столе. Экран вспыхнул, и я невольно увидела имя: «Мамочка». Сообщение всплыло на весь экран: «Сашенька, не забудь сегодня заехать, мне нужны новые сапоги, старые уже стыдно носить».
Я застыла. *Нужны сапоги… А мы сами еле сводим концы…*
Вышел Саша, вытирая волосы полотенцем. Увидел, куда я смотрю, мгновенно забрал телефон.
— Нельзя так читать чужие сообщения, — раздраженно бросил он.
— Ты же сам жалуешься, что денег нет, — сказала я тихо, — а мама просит новые сапоги. Ты ей купишь?
Он отвел глаза.
— Посмотрим.
Со временем мелочей становилось все больше. Он приносил домой дешевые сладости по акции, а я замечала на нем новую рубашку, которая подозрительно напоминала чужую: не его стиль, не его размер. Он утверждал, что это старая, просто я забыла.
По воскресеньям он уезжал «на час», а возвращался через три, усталый, но какой‑то довольный. Однажды, когда я мыла посуду, он в коридоре разговаривал по телефону с матерью и забыл прикрыть дверь.
— Да, мам, перевел тебе всю сумму, как просила, — говорил он, — ну конечно, жене не говори. Она этого не поймет.
У меня дрогнула рука, тарелка едва не выскользнула в раковину.
*Всю сумму? Какую сумму? Почему «не поймет»?*
Я стояла и слушала, как в моем собственном доме меня обсуждают как чужого человека. Сердце колотилось в висках.
— Она, мам, привыкла, что родители ей помогали, — продолжал он, — думает, так и дальше будет. Но не переживай, я с ней разберусь.
Когда он вошел на кухню, я уже сидела за столом, вытирая руки полотенцем, чтобы не было заметно, как они дрожат.
— С кем говорил? — как можно спокойнее спросила я.
— По работе, — не моргнув ответил он.
Тогда я впервые поймала его на прямой лжи.
*Значит, он готов врать мне в глаза. Ради чего? Ради чьих сапог и «всей суммы»?*
В следующие дни я стала внимательнее смотреть на чеки, которые он небрежно бросал в мусор. В одном увидела магазин верхней одежды, цены там были приличные. В другом — салон техники. Ничего из этого у нас дома не появилось.
— Саша, — осторожно начала я вечером, — ты что‑нибудь покупал себе?
Он усмехнулся.
— Видишь же, хожу как ходил. Ничего себе не беру.
*Только маме, да?* — пронеслось в голове.
Через неделю после того злополучного праздника меня накрыло окончательно. Моя подруга по работе живет по соседству с его матерью. Мы как‑то разговорились на кухне, и она совершенно невинно сказала:
— Слушай, а это ведь твоя свекровь вон в той шубе? Роскошная такая, темная, с воротником. Я ее вчера в магазине видела, когда она выбирала.
Я побледнела.
— В какой шубе? — еле выдавила я.
— Ну как, новая же, видно. Она сама продавцу сказала, что сын подарил, вот недавно. У вас радость, наверное?
В груди похолодело. *Шуба. Новая. Сын подарил. Когда он говорит, что денег нет даже на простую куртку…*
В тот вечер я ждала его с работы с каменным лицом и спутанными мыслями. Телефон лежал на столе передо мной, как чужой. Я вдруг поняла, что хочу знать правду, даже если она мне не понравится.
Он вошел, бросил сумку, поцеловал меня в щеку. Я отстранилась.
— Саша, — сказала я, — давай сегодня поговорим. По‑настоящему.
Он насторожился.
— О чем?
— О деньгах. О твоей маме. О нас.
Он опустился на стул, но глаза у него задергались, как у человека, которому неприятно, что его поймали в неловкий момент.
— Я устал, — буркнул он, — давай завтра.
— Нет. Сейчас.
Внутри все горело. *Если я снова отложу, так и буду жить в этих полуправдах.*
Я протянула руку и спокойно сказала:
— Дай телефон.
— Зачем?
— Хочу посмотреть, куда уходит твоя зарплата.
Он резко встал.
— Ты мне не доверяешь?
— Я тебе доверяла, — ответила я, — пока не услышала, как ты просишь маму не говорить мне про «всю сумму». И пока не узнала от соседки, что ты купил ей шубу.
Он побледнел. Потом, словно в нем что‑то сломалось, он метнул телефон на стол.
— Ну хорошо, смотри, — процедил он, — раз так хочется.
Я открыла его сообщения. Пальцы дрожали. Переписка с матерью тянулась вниз длинной лентой.
*«Сашенька, переведи, пожалуйста, еще, мне надо обновить пальто.»*
*«Сынок, не забудь оплатить мне свет и воду, сама никак не разберусь.»*
*«Жена твоя молодая, сама заработает, а я без тебя как буду?»*
И самое болезненное:
*«Прячь от нее чеки, она слишком любопытная.»*
В истории переводов я увидела, что почти вся его зарплата уходит на один и тот же счет, подписанный простым именем его матери. Даты совпадали с нашими вечерами, когда он жаловался, что денег не осталось.
Голова загудела.
— Это все ей? — спросила я хрипло, — почти все, что ты зарабатываешь?
Он пожал плечами, но в глазах мелькнуло упрямое упрямство.
— А кому еще? Ты живешь в квартире своих родителей, вещи у тебя свои, даже посуду нам подарили. Тебе ничего не нужно. А у мамы кроме меня никого нет.
— Мне ничего не нужно? — переспросила я, чувствуя, как подступают слезы, — Я хочу семью, спокойствие, уважение. Хочу, чтобы муж не врал мне в глаза и не кормился за мой счет, пока дарит шубы своей маме.
Он вспыхнул.
— Не преувеличивай! Я же тоже вкладываюсь! Вот, продукты покупаю!
Я горько усмехнулась.
— За мои деньги, Саш. Я видела твою историю переводов.
В этот момент я заметила в списке еще один контакт, который раньше не бросался в глаза. Подписан был нейтрально, но в переписке с ним всплывали наши вещи.
*«Да, эту кофеварку забирайте, жена все равно редко пользуется.»*
*«Столик и стулья из зала можно вывозить завтра, деньги переведете маме.»*
У меня закружилась голова.
— Ты продавал наши вещи? — прошептала я, — и отдавал деньги маме?
Он дернулся.
— Они не нужны были, — выпалил он, — ты даже не заметила бы!
В комнате стало как‑то тесно и душно. Я услышала, как за стеной соседи выключили воду, и наступила мертвая тишина.
— Выйди, пожалуйста, — неожиданно ровным голосом сказала я, — Собери свои вещи и выйди.
Он уставился на меня так, будто не верил, что я серьезно.
— Ты что, выгоняешь меня? Из твоей родительской квартиры? Ради каких‑то вещей?
Что‑то оборвалось.
— Не ради вещей. Ради уважения к себе. Я не собираюсь дальше смотреть, как мой муж превращается в кошелек для своей матери и при этом сидит на моей шее.
Я встала. Ноги немного подкашивались, но голос держался.
— Собирайся. Сейчас. Пусть теперь мама тебя кормит, одевает, покупает тебе куртки и ботинки. Ты же для нее всё. Вот и живи с ней.
Он поднял руки, как будто хотел меня остановить.
— Подожди, ты не так поняла…
— Поняла я все как раз очень ясно, — перебила я, — ты даже не считал нужным обсуждать со мной свои траты. Для тебя я была чем‑то вроде удобной столовой и бесплатной гостиницы.
Мы оба замолчали. Слышно было только, как в коридоре тихо тикали часы.
Он еще пытался спорить, напоминал, как мы познакомились, как он меня носил на руках в первые месяцы. Но каждое его слово теперь казалось чужим. Перед глазами маячили строки из переписки: *«жена твоя молодая, сама заработает»*.
Через час пакет с его вещами уже стоял у двери. Он натянул свою старую куртку, так и не купленную новую, и в последний момент повернулся ко мне.
— Ты пожалеешь, — тихо сказал он, — мужчины на дороге не валяются.
Я закрыла глаза.
— Я пожалею только, если еще хоть день проживу, делая вид, что ничего не вижу.
Дверь хлопнула тихо, почти вежливо.
Я осталась в тишине нашей кухни, рядом с пустым стулом, на котором он всегда ел мою кашу. Руки дрожали, я села и какое‑то время просто смотрела на свой отражающийся в темном окне профиль.
*Неужели это всё? Так просто закончился наш брак?*
На следующий день меня ждал новый поворот. Его мать позвонила мне сама. Голос у нее был строгий, почти надменный.
— Как ты посмела выгнать моего сына? — начала она без приветствия, — он для тебя все делал!
Я слушала и вдруг понимала, откуда у него эта уверенность, что мне «ничего не нужно».
— Это он для вас все делал, — спокойно ответила я, — шубы, сапоги, оплата ваших счетов. За мой счет и за счет нашего брака.
Она фыркнула.
— Молодая, глупая. Мужчину надо держать, а не выгонять. Ты еще приползешь просить его вернуться.
И тут, неожиданно для самой себя, я рассмеялась. Нервно, но по‑настоящему.
— Я не держу людей, которые меня не уважают, — сказала я, — заберите своего сына, раз он только ваш. И, пожалуйста, больше не звоните.
Я отключила телефон и села на диван. В груди было пусто и одновременно светло.
Через пару дней выяснилась еще одна деталь. Ко мне пришла та самая подруга‑соседка и осторожно рассказала, что слышала разговор свекрови с какой‑то знакомой во дворе. Оказывается, они с сыном планировали со временем оформить на нее и нашу квартиру, ведь, по их словам, «жена все равно ничего не понимает в документах».
*Выходит, пока я думала о семье, они думали, как забрать то, что мне оставили родители…*
Поначалу от этого открытия стало страшно. Но потом я вдруг почувствовала странное облегчение.
Лучше сейчас, чем потом, когда было бы больнее и сложнее.
Вечерами я начала замечать другие звуки в квартире: как мягко щелкает выключатель, как урчит чайник, как спокойно гудит старый холодильник. Без его постоянных оправданий и жалоб дом стал удивительно тихим.
Я постепенно привыкала одна варить себе кашу, сама покупать продукты, не заглядывая в чужие чеки и не ища в переводах скрытых смыслов. Зарплаты, как ни странно, стало хватать. Я позволила себе новый теплый свитер и хорошую обувь.
Иногда я ловила себя на мысли, что все еще жду звонка, в котором он скажет: «Я все понял, прости». Но телефон молчал. И с каждым днем это молчание ранило все меньше.
Я не строю из себя победительницу и не говорю, что мне было легко. Были ночи, когда я лежала на своей половине кровати и машинально тянулась рукой к пустому месту рядом. Бывали минуты, когда в голову лезли мысли: *а вдруг я перегнула, вдруг можно было договориться?*
Но потом я вспоминала шубу, сапоги, проданные за моей спиной вещи, те слова про «жену, которая сама заработает», и где‑то в глубине становилось твердо и спокойно.
Сейчас, проходя мимо витрин с дорогими пальто и блестящими сапогами, я иногда думаю о его матери. О том, как она, наверное, все еще считает, что поступила правильно. Возможно, она действительно верит, что так заботилась о сыне.
Но я больше не хочу быть фоном для чужой заботы.
У меня своя жизнь. Своя квартира, в которой никто не прячется в коридоре, чтобы по телефону обсуждать, как от меня что‑то утаить. Свой стол, за которым больше не сидит человек, уверенный, что ему все должны.
Иногда мне кажется, что та ночь, когда я стояла на холодном крыльце и ждала его машину, была последним звонком. Предупреждением, которое я тогда не услышала.
Теперь я услышала. И сделала свой выбор.