Моя квартира не ночлежка для наглой родни из деревни! Спустила их с лестницы вместе с баулами, пусть ищут гостиницу за свои деньги!
Обычный день начался совершенно спокойно. Было раннее осеннее утро, серое, но какое‑то уютное. Я проснулась раньше будильника, долго лежала и слушала, как за окном редкие машины шуршат по мокрому асфальту, а по батарее тонко постукивает сосед сверху.
В моей однокомнатной квартире всегда немного пахло кофе и стиральным порошком. Я любила эту смесь. Для меня она означала дом, который я наконец‑то смогла обустроить под себя: простые светлые стены, узкий коридор, старый, но крепкий диван, шкаф, в котором каждая полка по месту.
*Мой угол. Моя крепость. Мой маленький мир.*
Я встала, поставила чайник, на автомате достала две кружки. Хотя жила я с мужем, в будни мы редко завтракали вместе. Он обычно спешил на работу и хватал что‑нибудь на бегу. Но привычка ставить две кружки осталась, как будто это был маленький ритуал нормальной семьи.
В этот день все шло как всегда. Работа, дорога, забитый общественный транспорт. Я возвращалась домой под вечер, думая, что приготовлю что‑нибудь простое и лягу пораньше. Телефон завибрировал, когда я уже заходила в подъезд.
Это была моя двоюродная сестра Лена, та самая, что несколько лет назад переехала в город из деревни и почти сразу нашла себе мужа. Лена жила в соседнем районе, и мы с ней виделись не так уж часто, но созванивались регулярно.
— Слушай, — сказала она взволнованным голосом, — забери меня, пожалуйста, вечером с девичьей вечеринки. У подруги дома, ехать далековато, а я не хочу поздно добираться одна.
Я удивилась. Обычно она сама прекрасно передвигалась по всему городу.
— А что случилось? — спросила я, открывая дверь своей квартиры и чувствуя привычный запах чистоты и тишины.
— Да ничего особенного, — быстро ответила она. — Просто там будет шумно, потом поздно разъедемся, я не хочу одна по ночным улицам. Заодно ты познакомишься с парой моих подруг, посидим немного, и разъедемся.
Я помолчала пару секунд. Честно говоря, мне хотелось провести вечер спокойно, в тишине, может, посмотреть старый фильм. Но отказать было как‑то неловко.
— Ладно, — сказала я. — Позвонишь, когда будете заканчивать, я подъеду.
— Спасибо, ты выручила! — облегченно вздохнула Лена. — Кстати, еще маленькая просьба… Но я потом скажу, на месте. Ничего сложного.
Я усмехнулась.
*Вот это «потом скажу» мне уже не нравится.*
Но вслух ничего не ответила, только кивнула в трубку и договорилась о времени.
Я доела суп, села к окну, посмотрела на двор. Дети уже разошлись, на лавочке тихо ворчали какие‑то бабушки, обсуждая то ли погоду, то ли кого‑то из соседей. Все казалось обычным, спокойным, предсказуемым.
*Если бы я тогда знала, чем закончится этот «обычный день», я бы, наверное, просто выключила телефон и спряталась под одеяло.*
Прошло несколько часов, и начало темнеть. Я как раз сложила посуду в шкаф, когда Лена снова позвонила.
— Мы уже почти все, — сказала она. — Приезжай. Адрес я тебе скинула.
Адрес был в другом конце города. Я недовольно поморщилась, но собралась и вышла. На улице было сыро, асфальт блестел, фонари отражались в лужах.
По дороге я почему‑то вспоминала прошлые приезды нашей родни из деревни. Сначала это были короткие визиты: приедут, переночуют день‑два, стесняются, благодарят за каждый стул и чашку. Потом визиты стали длиннее, чем‑то напоминали затянувшиеся каникулы. Родственники постепенно начали вести себя увереннее: открывали мой холодильник, как свой, переставляли вещи, занимали всю ванну.
*Это же семья, потерпи, — говорила тогда Лена. — Они люди простые, им сложнее, чем нам. Мы же в городе, нам легче.*
Я терпела. Но каждый раз, когда за гостями закрывалась дверь, я долго ходила по квартире, приводила все обратно и чувствовала, как будто меня потихоньку выталкивают из моего же домика.
Сейчас, пока автобус трясся по ямам, эти воспоминания почему‑то всплывали особенно ярко. И еще — та странная фраза: «потом скажу, маленькая просьба».
*Интересно, это опять кто‑нибудь из наших решил «на пару деньков» заехать?*
У подъезда нужного дома я остановилась, подняла голову. Обычная многоэтажка, серые подъезды, пара сиреневых кустов у входа. Лена уже ждала на улице, но была не одна.
Рядом стояли двое наших дальних родственников из деревни — дядя Коля и его взрослая дочь Марина. У их ног громоздились огромные баулы, старые чемоданы, сумки, перевязанные веревкой. Вся эта гора выглядела так, будто они собрались не в гости, а переезжать.
— О, вот и ты! — Лена заулыбалась так широко, что улыбка казалась натянутой. — Познакомься, это же наши… ну, ты помнишь. Они только что приехали, им надо где‑то переночевать. У подруги места мало, да и неудобно. Я подумала…
Она осеклась и многозначительно на меня посмотрела.
— Подумала, что у меня места много, — медленно закончила я за нее, обводя взглядом баулы.
Внутри все неприятно сжалось.
— Да что ты, не переживай, — радостно вмешался дядя Коля. — Мы на пару деньков, максимум на недельку, пока устроимся, найдем, где остановиться. Ты же у нас городская, тебе несложно.
Он говорил так уверенно, будто мы это уже сто раз обсуждали и я заранее согласилась.
— Ты же не против? — тихо спросила Лена, почти не глядя мне в глаза. — Семья все‑таки. Ночь на улице не вариант.
*На пару деньков. Неделька. Семья. Опять эти слова.*
Я посмотрела на Ленино лицо. Она избегала моего взгляда, теребила ремешок сумки. Было видно, что она знала заранее, что я буду не в восторге.
— Ладно, — выдохнула я. — Поехали, обсудим у меня дома.
Всю дорогу в машине я молчала. Родственники громко обсуждали, какие в городе витрины, сколько людей, как тут «размах удался». Я смотрела вперед и чувствовала, как внутри растет нехорошее предчувствие.
Когда мы зашли в мою квартиру, дядя Коля сразу прошел в комнату, огляделся и деловито сказал:
— О, место — загляденье. Мы тут в уголочке расположимся, Маринке на диване, мне на полу можно, я не привередливый.
— Подождите, — я подняла руку. — Мы вообще‑то еще ничего не решали.
Лена быстро прошла на кухню, будто ей нужно было что‑то срочно проверить. Я пошла за ней.
На кухне пахло оставшимся со вчерашнего супом и моим самым простым уютом, которым я так дорожила. Лена стояла у стола, опершись руками о стул.
— Ты же не выгонишь их, правда? — прошептала она. — Им правда некуда. Они…
Она запнулась.
*Она что‑то не договаривает.*
Я обратила внимание, что в коридоре уже стоят их сумки. Они прямо втиснулись между моим шкафом и стеной, словно прикинули, что так и будут тут жить.
Я вышла в комнату. Открыв шкаф, заметила, что на двух полках аккуратно сдвинуты мои вещи, освобождено место. И еще в углу стояла новая складная раскладушка, о которой я не просила и не покупала.
— Это что? — спросила я, хотя ответ уже был очевиден.
— А, да, я хотела тебе сказать, — виновато сказала Лена, зайдя вслед. — Я заранее подумала, что, может, кто‑нибудь из наших будет останавливаться. Это же удобно, все свои.
*То есть ты готовилась. Заранее. Все продумала. Только не посчитала нужным поговорить со мной.*
Когда Лена ушла в ванную, оставив телефон на тумбочке, экран мигнул. Совесть мучила меня, но я все‑таки взяла его в руки. Блокировка не стояла.
Переписка в общем чате родственников была недавней.
«Не переживайте, будете жить сколько надо, — писала Лена. — Я ее уговорю, она никуда не денется. Квартира все равно семейная, так будет правильно.»
*Семейная? С каких это пор моя квартира стала общей?*
Чем дольше я читала, тем сильнее холодел воздух вокруг. Оказалось, что дядя Коля собирался устроиться на работу неподалеку, Марина — на курсы, а жить они планировали «пока не найдут что‑то свое», но точных сроков никто даже не обсуждал. Более того, обсуждался вопрос регистрации Марины у меня, как будто это само собой разумеется.
Я положила телефон обратно, сделала несколько глубоких вдохов. В голове шумело.
*Хорошо. Значит, они решили, что я просто обязана. Что мой дом — проходной двор. А я даже права голоса не имею.*
Той ночью я почти не спала. Родственники разлеглись как дома, Лена ходила между кухней и комнатой, шепталась с ними. Я лежала на диване и слушала, как незнакомые мне до конца люди дышат в моей комнате, как кто‑то ставит кружку на мой стол без подставки, как осторожно и в то же время уверенно открывают мои шкафы.
Утром я проснулась от звука шуршания бумаг. На кухне Лена с дядей Колей что‑то подписывали.
— Это что? — спросила я, появившись в дверях.
— Да так, пустяки, — быстро ответила Лена, прикрывая листы. — Там кое‑какие заявления. Просто, чтобы Марину временно зарегистрировать у тебя, вдруг понадобится. Это ни на что не влияет, чисто формальность.
Слова «чисто формальность» ударили в голову, как молотком.
*То есть без моего согласия, тайком, ночью, в моей же кухне, вы оформляете «формальности»?*
Я почувствовала, как внутри что‑то щелкнуло.
Вечером того же дня, когда я вернулась с работы, картина стала еще более наглядной. В коридоре стояли уже не только баулы, но и какой‑то старый коврик, дядя Коля притащил свою подушку, Марина развесила по стенам свои вещи. На кухне на столе лежала развернутая деревенская колбаса, хлебные крошки были повсюду. Моя аккуратная кухня превратилась в проходной зал.
— Мы тут немного обосновались, — радостно сказал дядя Коля. — Чтобы тебе проще было, а то все на тебе. Мы люди не гордые, на полу спать можем.
— На сколько вы «обосновались»? — спокойно, насколько могла, спросила я.
Лена переглянулась с ними.
— Ну… пока не встанем на ноги, — неуверенно сказала она. — Подумаем, месяца два‑три. Ты же понимаешь, сейчас непросто.
Месяца два‑три. Хотя еще вчера в чате писали «сколько надо».
Я почувствовала, как меня словно облили холодной водой.
— Лена, — я посмотрела ей прямо в глаза. — Почему ты не сказала мне правду сразу?
Она отвела взгляд.
— Я боялась, что ты начнешь спорить. А так, когда они уже здесь… ну, ты же не выгонишь родню на улицу.
Эта фраза прозвучала почти как приговор.
*Вот на что ты рассчитывала. Поставить меня перед фактом, чтобы мне было стыдно отказать.*
Я молчала. Несколько долгих секунд. Внутри все сжималось, но одновременно росло странное спокойствие.
— Нам нужно поговорить в подъезде, — сказала я тихо. — Все вместе.
Родственники переглянулись, но послушно вышли со мной, прихватив верхнюю одежду. Лена выглядела напряженной.
На лестничной площадке было прохладно, лампочка под потолком чуть мигала, от соседской двери пахло жареной картошкой. Стены с отваливающейся краской казались неожиданно честными на фоне всей нашей неискренности.
Я остановилась на пролете между этажами, так, чтобы никто не мешал пройти другим жильцам.
— Скажите, пожалуйста, прямо, — начала я, глядя то на Ленины глаза, то на тяжелые баулы у их ног. — На какой срок вы собирались у меня жить?
— Ну я же говорила, — начал дядя Коля, — пока не устроимся, пока Марине документы оформим, пока с регистрацией разберемся…
— То есть вы всерьез собирались прописывать Марину у меня, не спросив меня? — перебила я.
Он замялся.
— Да какая тебе разница, чисто формальность. Мы же не чужие. Квартира эта все равно рано или поздно…
— Стоп, — резко сказала я. — Эта квартира — моя. Лично моя. Я никому ее не обещала, не делила и не собираюсь превращать в общий приют.
Лена вспыхнула.
— Ты преувеличиваешь, — вскинулась она. — Ты всегда все воспринимаешь слишком близко. Это просто помощь родным. Они же не чужие.
— Чужие или не чужие, но у меня никто не спросил, — я чувствовала, как внутреннее спокойствие сменяется твердостью. — Лена, ты меня обманула. Сначала с «девичьей вечеринкой», потом с «пара дней», потом с «формальностями».
Я глубоко вдохнула. В груди стучало сердце, ладони вспотели, но голос звучал удивительно ровно.
— Слушайте внимательно, — сказала я. — Моя квартира не ночлежка для наглой родни из деревни. Вы сейчас берете свои баулы и идете искать гостиницу. За свои деньги. Я могу помочь вам подсказать варианты, могу позвонить знакомым, но жить у меня вы не будете. Ни дня.
Молчание повисло тяжелой паузой.
Лицо дяди Коли побагровело.
— Вот как ты о семье заботишься, — процедил он. — Мы, значит, понадеялись, а ты…
Марина фыркнула, прижимая к себе сумку.
— И не надо нам такого «родства», — сказала она. — Обойдемся.
Лена смотрела на меня так, словно я только что вытащила из ее рук что‑то самое дорогое.
— Ты серьезно? — прошептала она. — Ты выгоняешь моих близких людей?
*Нет. Я защищаю себя. Свой дом. Свое право решать, кто здесь живет.*
— Да, — ответила я. — Серьезно.
Я наклонилась, взяла один из баулов и поставила его на ступеньку ниже, почти у самого пролета. Потом второй. Ноги дрожали, но я делала это медленно, не давая себе ни секунды сомнений.
— Спускайтесь, — сказала я. — Внизу вызовем такси, поедете в гостиницу. Могу даже оплатить первую ночь, но только при условии, что дальше вы решаете свои вопросы сами.
— Ничего нам от тебя не надо, — зло бросил дядя Коля, но баул все‑таки поднял и поплелся вниз.
Лена стояла на площадке, не двигаясь. Ее глаза блестели.
— Я не думала, что ты можешь быть такой жесткой, — сказала она. — Я от тебя не ожидала.
— А я не ожидала, что ты будешь обсуждать мою квартиру за моей спиной, — ответила я. — Вот мы и сравнялись.
Мы спускались медленно, баулы глухо стучали по ступенькам. Каждый удар отдавался у меня в груди. Но с каждым шагом вниз становилось чуть легче дышать.
У входной двери Лена обернулась.
— Ты еще пожалеешь, — тихо сказала она. — В деревне все поймут, кто ты на самом деле.
— Пусть понимают, как хотят, — устало ответила я. — Они не живут в этих четырех стенах. Я живу.
Мы вышли на улицу. Ночной воздух был прохладным и свежим. Фонарь над подъездом слегка гудел. Я помогла вызвать им машину, продиктовала адрес недорогой гостиницы. Деньги они брать отказались, гордо отвернувшись.
Когда багаж погрузили, Лена села в машину последней. Перед тем как захлопнуть дверь, она еще раз посмотрела на меня.
— Ты выбрала квартиру вместо семьи, — сказала она.
*Я выбрала себя.*
Но вслух я только кивнула.
Машина уехала, оставив после себя только звук шин и запах сырой дороги. Я стояла у подъезда одна, и было странное ощущение — одновременно пустоты и облегчения.
Поднимаясь обратно по лестнице, я заметила, как тихо стало в подъезде. Те же ободранные стены, та же мигающая лампочка, но словно воздух стал другим. Легче.
Дома я вошла в комнату и остановилась в дверях. Коридор был пуст. Ни одного баула, ни одной чужой куртки на крючке, ни разложенных по углам вещей. Только мой старый диван, мой светлый шкаф, моя кружка на столе.
На кухне все еще оставались крошки и наполовину развернутая колбаса. Я медленно, почти церемониально, собрала все это, вымыла стол, пол, раковину. Каждое движение было как стирание чужих следов.
В какой‑то момент я села на табуретку и просто положила голову на руки.
*Может, я и правда перегнула? Может, надо было потерпеть, договориться мягче?*
Сомнения подкрались тихо, как вода под порог. Перед глазами всплыло Ленино обиженное лицо, слова про «семью» и «жесткость».
Но тут же я вспомнила переписку, тайные «формальности», уверенность, с которой они уже делили мой дом. Вспомнила, как прошлой ночью в собственной комнате чувствовала себя гостьей.
*Нет. Я сделала то, что давно должна была сделать. Просто впервые выбрала свою сторону, а не чужую.*
Телефон зазвонил. На экране — Лена. Я не взяла трубку. Потом пришли сообщения: длинные, с упреками, с фразами про «неблагодарность», «городскую гордыню», «стыд перед деревней». Я читала их и ощущала, как внутри поднимается стена. Не от злости, а от усталости.
Через день позвонила ее мама, моя тетя. Тот же поток слов, только более резкий. Я терпеливо выслушала, а потом сказала:
— Я не против помогать. Но помогать — не значит отдавать свой дом и свои решения. Я никого не обязана селить у себя. Это моя жизнь.
Она бросила трубку.
Прошло несколько недель. Лена со мной почти не общалась, только иногда присылала сухие вопросы по делам. Из обрывков ее слов я поняла, что дядя Коля с Мариной нашли небольшой угол поближе к работе. Не самый удобный, но свой, без скрытых договоренностей.
Спустя какое‑то время Лена все же пришла ко мне. Открыла дверь своим ключом, но остановилась на пороге, осторожно, как чужая.
— Я пришла за своими вещами, — тихо сказала она. — И поговорить. Если ты готова.
Мы сидели на кухне, пили чай. Она призналась, что ее сильно придавило давление семьи, что на нее с детства навешивали ответственность за «всех наших», что она действительно считала мою квартиру чем‑то вроде общего ресурса. А еще она показала мне те самые документы, которые ночью подписывали с дядей Колей.
— Я тогда не все понимала, — призналась она. — Но да, они хотели, чтобы Марину зарегистрировали у тебя, а потом, может быть… В общем, я рада, что ты нас остановила. Хотя признаться в этом мне очень непросто.
Мы долго молчали. В этот раз уже без криков, без баулов, без скрытых намерений.
— Если мы хотим общаться дальше, — сказала я, — нам нужны четкие границы. Никто не живет у меня без моего согласия. Ни под каким предлогом. Никаких тайных бумаг. И никаких разговоров за моей спиной о «семейной квартире».
Лена кивнула. В ее глазах было что‑то новое — не только обида, но и уважение, хотя, возможно, ей самой было страшно в этом признаться.
Вечером, когда я проводила ее до двери, в коридоре опять повисла та самая обычная тишина. Я закрыла замок, прислонилась к двери спиной и вдруг поняла, что впервые за долгое время чувствую себя дома по‑настоящему.
Не как временный жилец среди чужих чемоданов. Не как удобный вариант «на пару деньков». А как человек, который имеет право говорить «да» и «нет» в своей жизни.
Я прошла в комнату, села на диван и посмотрела на свои стены, на аккуратно стоящие книги, на пустой, светлый коридор. Внутри было и немного грустно, и неожиданно спокойно.
*Квартира — не ночлежка. А я — не фон для чужих планов.*
Я выключила свет, оставив только маленький ночник у кровати, и впервые за долгое время заснула без чувства, что кто‑то в любой момент может войти и решить за меня, как мне жить в моем доме.