РАССКАЗ. ГЛАВА 3.
Тишина, наступившая после его крика, была оглушительной.
Она вобрала в себя шорох сена, биение двух сердец и далекий крик козодоя в ночном поле.
Слова «разойдемся» повисли в пыльном воздухе, тяжелым, осязаемым предметом, который теперь лежал между ними, как отрубленная голова.
Серафима не отпрянула
. Она даже не изменила позы, сидя на корточках.
Только глаза ее, в скупых лучах луны, пробивавшихся сквозь щели, стали совсем пустыми и глухими, будто ее истинное «я» на миг отступило, наблюдая за этой сценой со стороны.
Молчание затягивалось, и в нем медленно гасли отзвуки его ярости, оставляя после себя лишь пустоту и холод.
— Разойтись, — наконец повторила она тихо, без интонации, будто пробуя на вкус это чужое слово. — Так. Значит, это про Павла. И это про нее. А про дом, про очаг, про прожитые вместе годы — это уже не считается.
Она поднялась с пола, отряхнула подол, и движение это было исполнено странного, почти трагического достоинства.
Теперь она смотрела на него сверху вниз, и в ее взгляде не было ни злобы, ни мольбы. Был холодный, безжалостный расчет.
— Кричи не кричи, Трофим. Не в голосе дело, — голос ее стал тихим и отчетливым, как удар лезвием по льду.
— Ты думал, я тебе дверь в новый мир отворю? Скажу: «Иди, милый, будь счастлив»? Не дождешься. У тебя жена. Законная. И дети, твоя кровь. Ты их кормилец. А та… — она кивнула в сторону, куда убежала Катя, — та сиротка? Ты ей что предложишь? Грех да позор?
Да на нее потом всем миром пальцами показывать будут, а на тебя — плевать. Ты думал, счастье, как куропатку, в кустах поймал? Оно, счастье-то, ноги длинные. Убежит.
Трофим сидел, опустив голову.
Взрыв бессилия прошел, оставив после себя горькую, металлическую тошноту на душе. Ее слова, спокойные и безжалостные, добирались до самых болезненных, невыносимых мыслей, которые он гнал от себя, упиваясь своей страстью.
Образ Кати, испуганной, с глазами полными ужаса, наложился на образы сыновей. Он представил, как Илюшка, с его молчаливым, тяжелым взглядом, узнает. Представил шепотки за спиной на деревенской улице. Дом, пустой и враждебный. И ее, Катю, сгорбленную под тяжестью общего презрения.
— Молчишь, — констатировала Серафима. — Правильно. Слова-то кончились. Теперь слушай. Сеновал этот запомни. Запомни, как твоя дурочка от тебя бежала. Потому что она еще девка, у нее совесть есть, она не ломаная. А ты… — она сделала паузу, и в голосе ее прорвалась, наконец, давно копившаяся горечь, — ты уже сломал нас. И себя теперь ломаешь.
Она повернулась и пошла к выходу. На пороге обернулась, уже не глядя на него, в темноту сеновала.
— А насчет «разойдемся»… Не бывать этому. Не по-христиански. И детям своим такого позора я не позволю. Будешь жить, как жил. Будешь есть хлеб, который я испеку. Будешь спать под одной крышей. Будешь молчать. Понял? Пока не поймешь — домой не приходи. Места здесь хватит.
Дверь закрылась за ней с глухим, но негромким стуком.
Он остался один в полной, давящей темноте, которая вдруг наполнилась не запахом сена и любви, а смрадом его собственного падения, его малодушия и той страшной, неизбежной правды, которую принесла с собой Серафима.
Его мечта о другой жизни, такая яркая еще час назад, рассыпалась в прах, обнажив голую, уродливую реальность. Он схватился руками за голову, но не от боли, а от желания заглушить навязчивый, мерзкий внутренний голос, который шептал: «А что, если она права?»
Снаружи, под холодными звездами, Серафима шла к дому ровным, твердым шагом.
Лицо ее было каменной маской, но в сжатых в кулаки ладонях впивались ногти, оставляя красные полумесяцы.
Она выиграла этот раунд. Отстояла свой дом, свой статус, будущее детей. Но победа была похожа на глоток ледяной воды — она не согревала, а лишь пронзила внутренний холод насквозь.
Теперь она знала наверняка. Ее муж не просто охладел. Он полюбил другую. И эта рана, в отличие от синяка, никогда не заживет, она будет ныть тихо и постоянно, каждым взглядом, каждым молчаливым вечером, каждым пирогом, испеченным для человека, который мыслями был в другом месте.
А в доме пахло свежей выпечкой. Пирог, золотистый и пышный, остывал на столе. Евдокия, не задавая вопросов, налила ей в чашку кипятку. Сыновья спали. Мир продолжался. Но это был уже другой мир — мир после сеновала, мир после крика.
Решение пришло к Серафиме не как озарение, а как тихое, непреложное угасание. Мысль о Павле, которая еще вчера горела в ней ярким, запретным углем, вдруг потухла, рассыпалась холодным пеплом.
Она увидела это со странной ясностью: их свидания в тени стогов, его пылкие взгляды, его обещания, которые висели в воздухе красивыми, но ничего не весящими фразами, — все это было бегством.
Бегством в сладкую сказку от горькой правды ее дома. Но правда эта была ее правдой. Ее крест, ее почва, ее годы жизни. Павел был призраком, который таял при первом столкновении с реальностью — с криком мужа в сеновале, с запахом домашнего хлеба, с молчаливыми взглядами сыновей.
Она одумалась. Не из страха, а из внезапно нахлынувшей, всепоглощающей усталости от самой себя, от этой игры в любовь.
Она выбрала не мужа, а саму себя — ту себя, которая была хозяйкой, матерью, опорой. И эта себя не могла больше позволить себе роскошь чужого мужчины. Она бросила Павла в душе, даже не сказав ни слова, просто перестав ждать, перестав оборачиваться. Ее поле битвы было здесь.
Трофим не пришел в дом.
Он остался в сеновале, кутаясь в острую, пахучую солому, как в саван.
В нем бушевало адское месиво: досада на сорвавшуюся близость с Катей, ярость на Серафиму, страх перед будущим и гложущий, постыдный стыд.
Он слышал, как в доме затихли последние звуки, как погас свет. Он думал, что ночь пройдет в этом ледяном одиночестве.
Щелчок открывающейся двери заставил его вздрогнуть.
В проеме, залитая лунным светом, стояла Серафима.
Не в дневном платье, а в длинной, простой ночной рубахе, и волосы ее, распущенные, темным водопадом спадали на плечи.
Она не говорила ни слова. Она вошла, закрыла за собой дверь и в полутьме нашла его взгляд.
И тут в ее глазах он не увидел ни упрека, ни холодного расчета. Он увидел что-то древнее, первичное и неумолимое. Решимость.
Она подошла и легла рядом с ним на сено, прижавшись к его неподвижному, напряженному телу.
Он хотел оттолкнуть ее, но не смог пошевелиться.
Ее пальцы коснулись его щеки, повернули его лицо к себе. А потом ее губы нашли его губы.
Это не был поцелуй примирения. Это был поцелуй завоевания, возвращения, стирания всего, что было между ними чужим.
Он был влажным, горячим, настойчивым, полным немой, дикой мольбы и приказа одновременно.
Трофим замер, а потом внутри него что-то сорвалось с цепи.
Все накопившееся за день — и ярость, и нереализованная страсть к Кате, и отчаяние, и эта новая, жгучая, непонятная близость от жены, которая вдруг стала чужой и своей одновременно, — все это выплеснулось наружу.
Он зарычал что-то нечленораздельное, и его руки, еще недавно опустошенные, ожили. Они схватили ее, притянули к себе так, что хрустнули кости, а его губы не отрывались от ее губ, ее шеи, ее плеч. Он чувствовал, как дрожит все его тело от возбуждения, дикого и всепоглощающего.
Его пальцы впились в тонкую ткань ее рубахи. Раздался резкий, сухой звук — и ткань разорвалась от ворота до пояса. Он не был нежен. Его движения были грубы, полны той самой животной силы, что кипела в нем на покосе, но теперь направленной не на траву, а на нее, на эту женщину, его жену, которая вдруг предстала перед ним как сама плоть, сама жизнь, сама неотвратимость. Он овладел ей с силой, в которой было и наказание, и отчаянная мольба, и утверждение своего права. И через все это, сквозь грубость и ярость, проступала какая-то нежность, выражавшаяся лишь в том, что его губы не отрывались от ее кожи, а ее руки впивались в его спину, притягивая его еще ближе.
Их дыхание сплелось воедино, тяжелое и прерывистое. Сено шелестело под ними. В темноте сеновала, пахнущем теперь не только пылью и прошлым, но и соленым потом и этой новой, жаркой близостью, они заново узнавали друг друга. Не как супруги, связанные долгом, а как мужчина и женщина, на краю пропасти вдруг нашедшие единственный мост — этот яростный, всесжигающий порыв.
Когда буря утихла, они лежали, не размыкая объятий, прислушиваясь к бешеному стуку двух сердец, постепенно сбивающихся в один, усталый ритм. Никто не говорил ни слова. Слова были бы ложью, ненужным хламом.
Они поняли друг друга без них. В этой тишине, в этом тепле общих тел, в горьковато-сладком привкусе на губах было все: и прощение, и взятие в плен, и клятва.
Они снова были вместе. Не так, как раньше, а иначе — опаленные, израненные, но неразрывно спаянные этим ночным пожаром.
Расстаться теперь значило бы разорвать не бумагу, а живую, наглухо сросшуюся плоть. Они это чувствовали кожей, каждым нервом.
И, засыпая в его крепких, наконец-то не отталкивающих, а держащих ее руках, Серафима знала: она выиграла не битву, а войну. Он — ее. Дом — ее. Эта новая, трудная, прочная жизнь — тоже ее. А утро… утро будет другим.
Утро пришло в сеновал холодное и прозрачное, просачиваясь сквозь щели в дощатых стенах тонкими, пыльными лучами.
Оно застало их так: Трофим лежал на спине, одна рука все еще крепко обнимала Серафиму, прижимая ее к своему боку, вторая была закинута за голову.
Серафима спала, прижавшись лицом к его плечу, ее разорванная рубаха сползла, обнажив смуглое, крепкое плечо, по которому проступали красные следы его пальцев.
Они были похожи не на влюбленных, а на двух уставших воинов после битвы, нашедших в этом пыльном углу временное, хрупкое перемирие.
Он проснулся первым. Осознание, хлынувшее с первым же взглядом на спящую жену, было не сладким, а тяжелым и сложным, как кусок невыношенного хлеба.
Не было раскаяния за вчерашнее с Катей. Не было и всплеска нежности к Серафиме. Было чувство глубочайшей, почти физической усталости и странной, обездвиживающей ясности. Вчерашняя буря смела все: и мираж с сироткой, и злость, и иллюзии о свободе.
Осталась только она. Эта женщина с его детьми, с его фамилией, с его прошлым и, как теперь стало ясно, с его будущим.
Она лежала рядом не как противник и не как наказание, а как единственно возможная, суровая правда его жизни. И в этой правде, он вдруг с удивлением почувствовал, была не только тяжесть, но и какая-то опора. Грубая, неудобная, но реальная.
Серафима открыла глаза. Их взгляды встретились в сером утреннем свете. Ни смущения, ни укора, ни торжества в ее взгляде не было. Была та же усталая ясность, что и у него. Она потянулась, не торопясь поправила на себе лоскутья рубахи, и движенье это было лишено кокетства — оно было простым и деловым, как утро.
— В доме пирог остыл, — сказала она тихо, голос ее был хрипловат от сна и вчерашних страстей. — И баня, наверное, остыла. Протопить надо.
Это были самые обычные, бытовые слова. Но в них прозвучал весь их новый договор. Они не говорили о любви, о прощении, о будущем. Они говорили о пироге и бане. О том, что жизнь, та самая, от которой он хотел сбежать, продолжается. И продолжать ее они будут вместе.
Он кивнул, поднялся, костяшно хрустнув позвонками. Помог ей встать. Их пальцы сплелись на миг — не в ласке, а в простой помощи, и этот миг был красноречивее любых клятв.
Дом встретил их не молчанием вражды, а другим, напряженным молчанием — ожидания. Сыновья, уже собравшиеся за столом, смотрели на отца, вошедшего следом за матерью, с немым вопросом. Евдокия, размешивавшая у печи кашу, лишь на секунду замерла, скользнула взглядом по лицу снохи, по его опущенным глазам, и снова заковыряла ложкой. Она все поняла без слов. Поняла и то, что буря миновала, и то, какой ценой.
— Садись, — сказала Серафима Трофиму, указывая на его обычное место во главе стола. — Каша готова.
Он сел. Он ел горячую, пересоленную овсянку, и она казалась ему на удивление вкусной. Он слышал, как Илюха что-то говорит младшему про коня, как скрипит дверь, как Серафима наливает ему в кружку остывший чай. Это были звуки его жизни. Не сладкой, не легкой, но его. И впервые за долгое время он слушал их не с раздражением, а с каким-то новым, горько-смиренным вниманием.
После завтрака он, не глядя на жену, взял топор и пошел колоть дрова. Удары топора, звонкие и мерные, разнеслись по усадьбе. Это был его ответ. Его молчаливое возвращение в строй.
Серафима, стоя у окна и глядя на его широкую, сконцентрированную на работе спину, вдруг глубоко, всей грудью вздохнула. Боль не ушла. Обида не рассосалась. Образ той девчонки, убегающей в темноте, и собственное отречение от Павла — все это было внутри, как занозы. Но поверх этой боли, как плотная, грубая ткань, легло чувство выполненного долга. Не женского, а человеческого. Она отстояла то, что считала своим. Не столько мужчину, сколько целостность своего мира. И в этой победе была пустота, но была и странная сила.
Вечером, когда стемнело и сыновья разошлись по своим углам, Трофим, помывшись, вошел в горницу. Серафима уже лежала на их большой кровати, отгороженной ситцевым пологом.
Она не спала, смотрела в темноту. Он лег рядом, на свой край. Между ними оставалось пространство, но оно уже не было пропастью. Оно было просто расстоянием, которое можно было сократить.
— Катя, — тихо сказал он в темноту, не как ласковое обращение, а как констатацию. — Она уедет. К тетке в соседнюю деревню, слышал я.
Серафима помолчала.
— И хорошо, — так же тихо ответила она. — Меньше соблазна. Меньше греха.
Он не стал спорить. Потом, после долгой паузы, он протянул руку. Не для страсти, а просто положил свою тяжелую, мозолистую ладонь поверх ее руки, лежавшей на одеяле.
Она не отдернула свою. Их пальцы не сплелись, просто касались друг друга. В этом касании было все: и память о вчерашней буре в сеновале, и горечь взаимных ран, и усталое, твердое решение идти дальше. Рядом.
Потому что другого пути у них не осталось. И потому что в этой вынужденной близости, сквозь всю боль и обиду, начала пробиваться та самая, самая прочная связь — не страсть, не влюбленность, а судьба. Общая, неразделимая судьба, которую они теперь будут нести вместе, шаг за шагом, день за днем, до самого конца.
Лето перевалило за половину, сменившись прохладными, прозрачными рассветами и долгими, золотистыми вечерами. И в доме Трофима поселилось новое, тихое ожидание. Серафима ходила, слегка отяжелевшая, и движение ее было теперь неторопливым, исполненным спокойной, внутренней сосредоточенности. Под сердцем она носила дочку — они оба это знали, хотя и не говорили вслух. Это знание было сладкой, сокровенной тайной, затягивавшей раны.
Сыновья, видя мир между отцом и матерью, словно выдохнули. Угловатость и настороженность уступили место простой, будничной расслабленности. Они снова стали громко смеяться за столом, спорить о пустяках, а их взгляды, бросаемые на округлившийся живот матери, светились неподдельной, грубоватой нежностью и любопытством. В дом вернулся покой — не тот, прежний, тяжелый от молчания, а новый, теплый и дышащий.
Даже Евдокия, изменилась непостижимым образом. Ее вечное ворчание смолкло. Теперь она смотрела на сноху не исподлобья, а с какой-то новой, влажной нежностью, пряча улыбку в морщинах. Она без спроса подкладывала Серафиме самые ломти хлеба, самые куски пирога, а по вечерам вязала из мягкой, белой шерсти крошечные пинетки, и в ее ловких, узловатых пальцах было что-то трогательно-бережное. Она ждала внучку. И в этом ожидании растворились все старые обиды и претензии.
В один из таких вечеров, когда небо на западе тлело последними угольками заката, а в воздухе уже висела тонкая, предосенняя прохлада, Серафима вышла на крыльцо. Трофим сидел там на верхней ступеньке, молчаливый, глядя в сторону темнеющего поля. Он услышал ее шаги, но не обернулся.
Она подошла и, не говоря ни слова, присела к нему на колени, боком, всем своим теплым, уютным весом доверившись ему. Он не удивился. Он просто обнял ее крепко, почти сурово, прижал к своей широкой груди, и его большая рука легла на ее округлившийся живот, ладонью к жизни, что тихо постукивалась изнутри.
— Прохладно уже, — тихо сказал он, и его голос, грубый от молчания, прозвучал необычайно мягко. — Простынешь у меня ещё.
И он поцеловал ее в макушку, в те самые темные, распущенные волосы. В этом поцелуе не было страсти сеновала — была глубокая, почти отеческая нежность, ответственность и безмерная благодарность за этот мир, за этот шанс, за эту девочку, что спала под ее сердцем.
Серафима прижалась к нему щекой, закрыла глаза. Она ощущала не просто тепло его тела. Она ощущала их тепло — то, что рождалось на стыке двух когда-то отчаявшихся, ожесточившихся душ и проросло теперь вот этим тихим, прочным счастьем. Они сидели так, слившись в один силуэт на фоне угасающего дня. Сзади, из избы, лился теплый свет и доносился сдержанный смех сыновей. Впереди лежала темнота наступившей ночи, но она их больше не пугала.
Они жили. Ждали дочку. Работали. Иногда по вечерам сидели вот так на крыльце, молча, просто чувствуя близость друг друга. И в этой близости, выстраданной и выкованной, было больше настоящего, чем во всех былых страстях и мечтах. Это и было их счастье. Не яркое, как вспышка, а теплое, как печной жар, и прочное, как стены родного дома, которые они, сами того не ведая, отстроили заново. Просто вместе.
. Конец...