Ноябрь девяносто пятого ворвался в окна Смоленска холодным ветром перемен. Страна разваливалась на части, как старый пазл, а в магазинах выстраивались очереди за хлебом по талонам.
— Доча, я быстро сбегаю за продуктами.
Папа надел свою гордость: кожаную куртку с меховым воротником. Купил на последнюю премию. Его большая теплая ладонь легла мне на голову, губы коснулись макушки.
— Скоро вернусь. И тогда поиграем в лото, а? Ты же выиграть хочешь? Так что доставай прописи и делай домашнее задание.
— Папочка, а можно шоколадку? — попросила я, не зная, что это последние слова, которые он от меня услышит.
— Посмотрим, что найдется, — подмигнул он и прикрыл за собой дверь.
Час спустя мама забеспокоилась, поглядывая на часы:
— Наверное, очередь большая. Или опять этот Колька его в гараж затащил.
Но когда стрелки показали девять вечера, её лицо стало белым, как снег за окном.
— Позвони в больницу, — тихо сказала бабушке. Голос срывался от боли и невыплаканных слез. — Может, упал где, поскользнулся...
Ночь превратилась в кошмар: звонки в больницу, морг, милицию.
— Гражданочка, подождите до утра, может, у друзей задержался, — равнодушно бросила дежурная.
Он исчез. Просто растворился в ноябрьском тумане, будто его и не было.
Когда жизнь раскалывается надвое
Неделя. Всего одна неделя — и седые пряди пробились сквозь мамины каштановые волосы, словно изморозь по траве. Ей было тридцать, а казалось — сто.
— Мама, а когда папа придет? — спрашивала я каждый вечер.
Она молчала, уставившись в пустоту. Перестала готовить ужины. Забыла про сказки на ночь. Наша квартира, доставшаяся от бабушки, превратилась в музей ожидания.
В школе учительница Вера Петровна гладила меня по плечу:
— Держись, солнышко. Всё образуется.
Но ничего не образовывалось.
Мир, самый, уютный, родной, тесно сплетённый вокруг мамы, папы и меня, их единственной дочери, — вдруг… взял и рухнул. Как карточный домик, выстроенный аккуратными детскими руками на сквозняке: в одно мгновение всё рассыпалось. Всё привычное, понятное, почти вечное. Щёлк! И больше ничего не держит стены, пол, потолок — они рассыпаются, летят вниз.
Вот так и мне пришлось, затаив дыхание, смотреть, как исчезает мир, где только мы втроём были настоящими и важными.
Коробка с лото так и осталась стоять на полке, покрываясь пылью.
Из деревни приехала бабушка: маленькая, жилистая, с руками, привыкшими к любой работе.
— Хватит, Анечка, — строго сказала она маме. — У тебя дочь растет. Вставай.
И мама встала. Продолжала жить. Но внутри неё что-то погасло навсегда. Она не выписала отца из квартиры, отказалась признавать его без вести пропавшим, несмотря на уговоры знакомых.
— Я знаю, что он жив, — твердила она, глядя в окно. — Чувствую.
Прошло тридцать лет. Мама так и не вышла замуж.
Письмо в прошлое
— Мам, давай попробуем ещё раз, — предложила я в прошлом году, когда мама вышла на пенсию. — Сейчас же интернет, программы разные. Напишем на «Жди меня».
Мама посмотрела на меня выцветшими глазами:
— Думаешь?
— Я знаю.
Нашли старую фотографию: папа, молодой, улыбающийся, в той самой злополучной куртке. Отправили в передачу, разместили в соцсетях с хештегами #пропал_без_вести #ищу_отца.
Два месяца тишины. А потом — звонок.
— Вам из республики Беларусь звонят, — дрожащим голосом сообщила женщина-волонтер. — Монастырь Жировичи. Говорят, у них там живет мужчина... очень похож.
Сердце ухнуло вниз.
— Его подбросили к церкви в девяносто шестом, — продолжала женщина. — Без сознания, избитый до полусмерти. Ничего не помнил: ни имени, ни откуда. Крестили Иоанном. С тех пор живет при монастыре, помогает по хозяйству.
— Мы едем, — выдохнула мама.
Встреча на пороге вечности
Жировичский монастырь встретил нас тишиной и запахом ладана. Отец Сергий, седобородый монах, провел нас во двор.
— Вон он, Иоанн наш, — кивнул на сутулую фигуру у сарая.
Мужчина колол дрова. Ему было шестьдесят пять, седые волосы, морщинистое лицо, но... родные черты. Те самые глаза. Папины глаза.
— Папа? — шепнула я.
Он поднял голову, посмотрел на нас с вежливым недоумением:
— Простите, вы ко мне?
Мама шагнула вперед, протянула руку, коснулась его щеки. Слезы потекли по её лицу.
— Виктор... Это же я, Аня. Твоя Аня.
Он растерянно улыбнулся:
— Извините, матушка, но я вас не знаю. Не помню ничего я...
— Не важно, — мама схватила его руки, прижала к груди. — Не важно! Главное — ты жив. Ты нашелся.
Я смотрела на её глаза — впервые за тридцать лет там горел свет.
Возвращение домой
— Не могу я его тут оставить, — сказала мама, когда отец Сергий объяснил, что у Иоанна проблемы с сердцем, да и провалы памяти частые. Может уйти. Здесь за ним досмотр все таки. Да и нужен постоянный уход.
— Я на пенсии. Буду смотреть сама.
— Матушка, но он вас не помнит...
— Зато я помню. Этого довольно на нас двоих.
Мы купили небольшой домик в деревне под Смоленском. Свежий воздух, тишина, огород. Завели курочек — мама всегда мечтала. Кроликов развели: отцу надо правильно питаться.
Каждые выходные приезжаю проведать. Боюсь за маму: всё-таки возраст, а тут ещё больной человек, который её не узнаёт. Навещаю их и вижу одно и то же: сидит рядом с ним на крыльце, держит его руку, и улыбка не сходит с губ.
— Доча, знаешь, вчера он сам вспомнил слово «лото», — шепчет мне на кухне, сияя. — Просто так, ни с того ни с сего. Может, память возвращается?
— Может, мам.
Гладит его седые волосы, когда отец дремлет в кресле, шепчет что-то. И я понимаю: неважно, помнит он или нет. Важно, что тридцать лет она ждала, не предала, не сдалась.
История исчезновения закончилась встречей. А любовь... любовь оказалась сильнее забвения.
Благодарю вас за каждый лайк и подписку на канал