Письмо сестре я оставила на кухонном столе, прямо на свидетельстве о разводе. В списке было всё: машина, коллекция пластинок и даже та самая супница, из-за которой свекровь называла меня «криворукой». В тридцать восемь лет я чувствовала себя как старое пальто, которое выбросили на помойку за ненадобностью.
Друзья в Бостоне крутили пальцем у виска. Для них Иркутск был краем земли, где люди завтракают ледяной крошкой, а вместо собак держат медведей. Но мне было плевать. Оскорбление Виктора жгло изнутри сильнее любого сибирского мороза.
Сибирь встретила тишиной. Такой, что в ушах начинало звенеть. Минус тридцать семь. На второй день я, решив поиграть в «первооткрывателя», свернула с тракта на арендованном «Ниссане». Хотела увидеть Байкал без туристов. Навигатор сдох через сорок минут — экран просто подернулся серой рябью и погас. А потом машина кашлянула, из-под капота повалил сизый вонючий дым, и всё стихло.
Сначала я пыталась звонить, но телефон показывал «нет сети». Потом крутила ключ, пока аккумулятор не перестал подавать признаки жизни. Холод заполнил салон за десять минут. Сначала перестали слушаться пальцы, потом заныли колени. Я сидела, завернувшись в три свитера, и смотрела, как иней на лобовом стекле превращается в непроницаемую стену.
— Мама права, ты никчемная! — эхом билось в голове.
Я закрыла глаза. Смерть в лесу, где меня найдут только к маю, казалась закономерным финалом моей «неудачной» жизни.
Свет фар ударил в боковое стекло внезапно. Тяжелый грузовик, обвешанный железными цепями, затормозил так, что кабина «Ниссана» качнулась. Дверь открылась, и из кабины вывалился гигант. Широченные плечи, рыжая борода в инее, а в руках — тяжелая железная монтировка.
Я вжалась в сиденье. Ну вот и всё. Сейчас добьют.
Он подошел, дернул ручку. Окно опустилось со скрипом. От него пахло соляркой, махоркой и чем-то очень надежным.
— Ты чего тут, дочка? — Голос был как треск льда, но без угрозы. — Замерзла ведь. Совсем синяя.
Он не спрашивал страховку. Просто подхватил меня под мышки, как тряпичную куклу, и перенес в кабину своего «Урала». Там было жарко, пахло старым железом и крепким чаем.
— Пей, — он сунул мне в руки термос. — Это на чабреце, Степановна заваривала.
Жидкость обожгла горло.
— Меня Василий зовут, — буркнул он, врубая передачу. — Машину твою Степан, сын, завтра на буксире заберет. А сейчас к нам. В доме отогреешься.
Дом Василия и его жены Марины пах жареным луком и дровами. Марина, невысокая женщина в теплом жилете, всплеснула руками так сильно, что зазвенели ложки на столе.
— Господи, Василий! Где ж ты ее выцепил? Живая хоть?
Она не стала расспрашивать. Стянула с меня обледенелые кроссовки, сунула ноги в колючие шерстяные носки и усадила к печке. Печь гудела, отдавая такой жар, что кожа на щеках начала гореть.
— Сейчас, милая. Борщ дошел, густой сегодня.
Я ела, обжигаясь, а слезы сами капали в красный бульон. Вспомнила Виктора и его брезгливый взгляд.
— Мама права, ты никчемная! — прошептала я, сама не заметив.
Василий, чистивший за столом рыбу, замер.
— Это кто ж тебе такую дурь в голову вбил? Муж?
Я кивнула, шмыгая носом.
— Сказал, что я пустое место. Ничего не умею.
Василий положил нож.
— Пустое место в тайгу в одиночку не поедет. Духу не хватит. А ты — вон, живая сидишь. Значит, муж твой — дурак со справкой. У нас таких за околицу не выпускают, чтоб не потерялись.
Марина присела рядом, погладила меня по руке.
— Не слушай его, Сара. Люди часто говорят гадости, когда сами мелкие. Поживи у нас. Степан запчасть из города привезет через пару дней, тогда и поедешь.
Вечером была баня. Марина повела меня в пристройку, где пар стоял стеной. Она уложила меня на полок, и я почувствовала, как по спине пошел березовый веник. С каждым ударом из меня словно выходил Виктор, его придирки и бесконечный Бостон.
— Плачь, дочка, плачь, — приговаривала Марина. — Вода всё смоет. Тайга — она честная. Лишнее заберет, нужное оставит.
Потом мы сидели на кухне. Пришел Степан, младший сын.
— Завтра к обеду генератор будет, — сказал он, отряхивая снег с воротника. — В городе нашел, мужики передадут с попуткой.
На полке я увидела фото молодого парня. Перед снимком стояла стопка, накрытая хлебом.
— Это Алексей, старший наш, — тихо сказал Василий. — Семь лет как не стало. Лесной пожар под Усть-Кутом. Мальчишек-солдат выводил. Троих на себе вытащил, а сам... Дерево упало.
В комнате стало очень тихо. Семь лет. А хлеб на стопке был свежий.
— Как вы это вынесли? — спросила я.
— А как иначе? — Марина вытерла глаза углом платка. — Ненависть — она как ржавчина. Если на весь мир злиться, то и самой жить незачем. Алексей за жизнь боролся, и мы должны. Ради внуков, ради того, чтоб хлеб на столе был.
Василий достал графин.
— Давай, за тех, кто в пути. И за то, чтоб ты себя больше никчемной не звала. Запомни: в этом доме ты — человек.
В день отъезда машина Степана тарахтела во дворе, прогревая мой «Ниссан». Соседка принесла банку грибов, Василий — пакет кедровых орехов.
— Кушай, в Америке такого не сыщешь, — смеялась Марина.
Она вынесла белый пуховый платок. Тонкий, как паутинка.
— Сама вязала. Закутаешься — и нас вспомнишь.
Я уезжала в ночь. Глянула в зеркало: они стояли на крыльце, обнявшись. Маленькие фигурки в огромном океане снега. Они махали мне, пока мои огни не скрылись в лесу. На улице было минус тридцать четыре, но они не уходили, пока я не исчезла из виду.
Прошло время. Я в своем Бостоне. Виктор пытался звонить, хотел «обсудить детали». Я не взяла трубку. Мне было неинтересно. Какая разница, что думает человек, который не знает, как пахнет чабрец в тридцать градусов мороза?
По вечерам я накидываю на плечи белый платок. Закрываю глаза и слышу голос Василия: «Ты — человек». В Сибири я оставила страх быть ненужной. А увезла — тепло, которое не купишь ни за какие деньги. Я теперь знаю точно: пока на свете есть такие дома с дымом из трубы, я никогда не буду одна.
Если понравилось, поставьте лайк, напишите коммент и подпишитесь!