Бабушка в последний свой день схватила меня за руку: "Найди его. Скажи — я помню". Я не поняла, о ком речь. Через неделю разбирала её вещи в Штутгарте и нашла на чердаке жестяную коробку. Внутри стопка писем на русском и одна фотография: девушка, похожая на меня, и парень лет двадцати. Сзади выцветшими буквами: "Береги сердце — оно у нас одно".
Мне 28, зовут Марта, я из Германии. Пять лет назад я поступила в университет в России. Родители три дня не разговаривали со мной. Друзья крутили пальцем у виска: "Ты там замёрзнешь. И вообще, зачем?"
На вокзале чужая тётка отвела меня до общежития
Первый вечер в Питере я простояла на Московском вокзале час. Мой русский — "здравствуйте" и "спасибо", всё. Искала метро, уже готова была реветь.
Подходит женщина, лет пятидесяти, в синем пуховике, с сумками: "Ты чего тут стоишь?" Я мычу что-то на ломаном русском про Политехнический университет. Она качает головой: "Ладно, пошли, доведу. А то одна заблудишься".
Мы едем в метро. Она рассказывает про сына-программиста и дочку-учительницу. У общежития достаёт из сумки яблоко и пакет печенья: "На, поешь. Студентка ведь, небось голодная".
Я стою у входа и понимаю — в Берлине, Мюнхене, Франкфурте незнакомые люди так не делают. Улыбнутся, да. Но не потратят полтора часа на иностранку с вокзала.
Когда я слегла с гриппом, однокурсники притащили три литра супа
Учёба пошла. Я думала — сейчас начнётся. Немка, понимаете? Неловкие шуточки про историю, холодные взгляды. Ничего такого. Ребята из Екатеринбурга, Омска, Москвы вели себя так, будто я своя.
Не понимаю тему — Серёга остаётся после пар на два часа, объясняет. Заболела гриппом в ноябре, лежу в комнате одна, температура 39. Стук в дверь. Заходят пятеро с тремя литрами супа, лимонами и банкой мёда.
"Марта, ты чего молчишь? Мы тут думали, ты уже того. Сейчас чай с мёдом будешь пить, и никаких разговоров".
В Германии мне бы написали в чат: "Выздоравливай!" и всё. Тут люди физически пришли, сели рядом, заставили есть суп.
В письмах было название деревни, которой нет на картах
Я начала искать человека с той фотографии. Показывала её преподавателям истории, копалась в архивах. Один старик-профессор сказал: "Девочка, там в письмах адрес был?"
Был. Деревня Ольховка, Тверская область. Я вбила в карты — ничего. Село, два дома, всё заброшено.
Рассказала однокурснице Маше. Она посмотрела на меня: "Марта, туда автобус раз в неделю ходит, и то не факт. Зимой вообще не доедешь".
Тётка в поезде три часа пичкала меня пирожками
Села в поезд до Твери. Плацкарт. В Германии я такого не видела. У нас купе, тишина, наушники. Тут — через полчаса весь вагон ест, разговаривает, делится едой.
Соседка, тётя Валя, кладёт мне на стол пирожки с капустой: "Ешь, не стесняйся. Сама пекла". Я говорю, что сыта. Она смотрит строго: "Худая какая. Ешь, говорю".
Три часа она мне рассказывала про детей, работу на заводе, огород. Ни слова про политику, ВОВ, Германию. Просто человек с человеком разговаривает.
Перед выходом сунула мне в рюкзак ещё два пирожка и термос с чаем: "В дороге пригодится".
Дед открыл дверь и узнал фотографию спустя 70 лет
Из районного центра меня подбросил мужик на тракторе. Доехали до Ольховки — четыре покосившихся дома, больше ничего.
"Тут один дед Иван живёт, — говорит тракторист. — Ему девяносто, если не больше. Может, он знает".
Я подхожу к дому, стучу. Открывает старик. Седая борода, глаза серые. Я молча протягиваю фотографию.
Он смотрит. Долго. Потом берёт её, подносит к свету. Пальцы дрожат.
"Ганечка?" — тихо. Садится на лавку, закрывает лицо руками.
Молчим минуты три. Потом он встаёт, заваривает чай на травах. Ставит передо мной кружку: "Значит, дождался".
В 1945-м она прятала его в подвале, рискуя семьёй
Рассказывает. В сорок пятом его отряд шёл через Германию. Под Штутгартом наткнулись на немецкий патруль, завязался бой. Он получил ранение в ногу, отстал от своих.
Нашёл сарай на окраине деревни, забрался туда. Утром туда зашла девушка — моя бабушка, ей тогда было 19. Увидела его, могла закричать. Не закричала.
"Она меня три недели в подвале прятала, — говорит дед Иван. — Если бы свои узнали, что немка русского укрывает, расстреляли бы. Если бы наши узнали, что я у немцев прятался, тоже могло плохо кончиться".
Она приносила ему еду, перевязывала ногу. Не понимали языка друг друга, но как-то общались. Когда он уходил, она сняла с шеи медальон, дала ему: "На память".
"Я обещал вернуться. Писал письма на адрес её родителей. Три года писал. Потом границы закрыли намертво. Холодная война началась. Я думал — всё, потеряли друг друга".
Я достаю из рюкзака стопку его писем. Он берёт один, разворачивает. Читает вслух, голос дрожит.
"Она их хранила. Всю жизнь".
Он достал из шкатулки то, что перевернуло всю мою жизнь
Дед Иван уходит в комнату, возвращается с деревянной шкатулкой. Открывает. Внутри — серебряный медальон и сложенная бумага.
"Это она мне тогда отдала. Сказала: 'Если не вернёшься, передай моим детям'. Я хранил."
Разворачиваю бумагу. Это церковная метрика. Старая, 1890-х годов. Читаю имя прабабушки и место рождения.
Не Штутгарт. Не Берлин.
Рязань.
Сижу, не могу пошевелиться. Моя немецкая бабушка, которую все считали коренной немкой, чья семья сто лет жила в Штутгарте — у неё мать была русской.
Дед Иван смотрит на меня: "Она знала. Поэтому и спасла меня. Не чужого спасала".
Позвонила маме в два часа ночи: "Мы всё это время не знали правды"
Выхожу на крыльцо. Мороз, темно, звёзды. Достаю телефон, звоню маме. В Штутгарте ещё вечер.
"Мама, я его нашла. Того парня с фотографии. Его зовут Иван, ему девяносто лет".
Молчание на том конце.
"Мама, слушай. Бабушка хранила его письма семьдесят лет. А ещё я нашла церковную метрику. Наша прабабушка была из Рязани. Мы всё это время не знали".
Мама молчит. Потом слышу, как она плачет. Моя сдержанная немецкая мама, которая была против моей поездки в Россию.
"Марта, — говорит она. — Приезжай домой. Нам нужно поговорить. Я, кажется, кое-что вспомнила".
Я поняла, почему осталась здесь после университета
Вернулась в Питер. Однокурсники сразу заметили — что-то изменилось. Я перестала быть гостьей. Стала частью этого города, этих людей.
Почему я не уехала после диплома? Почему до сих пор здесь?
Потому что впервые в жизни я поняла — национальность это бумажки. А люди — это то, как они с тобой поступают, когда ты чужая, одна, растерянная.
Женщина на вокзале могла пройти мимо. Маша могла сказать: "Извини, не моё дело". Тётя Валя могла не дать пирожки. Дед Иван мог закрыть дверь.
Но они этого не сделали.
Сейчас я работаю здесь, живу в съёмной квартире на Васильевском острове. Раз в два месяца езжу к деду Ивану, привожу немецкие пряники и лекарства. Сидим на кухне, пьём чай, молчим.
Медальон бабушки ношу на шее каждый день.
В следующем месяце мама прилетает в Питер — хочет сама съездить в Ольховку, познакомиться с дедом Иваном. Говорит, ей есть что рассказать про нашу семью. Оказывается, она тоже кое-что знала, но боялась об этом говорить.
А пока я просто живу здесь и знаю точно: дом — это не место на карте, а там, где тебя считают своей.
Понравилось? Поставьте лайк, напишите в комментах, откуда вы читаете, и поделитесь с близкими!