Меня зовут Ольга. Мне тридцать восемь, и последние десять из них я работаю комендантом в общежитии крупной строительной фирмы. Моя работа — это вечный сквозняк в коридорах, запах хлорки и сотни мужских судеб, которые проходят через мои руки. Я видела суровых вахтовиков с Севера, видела шумные бригады из солнечных республик, видела молчаливых плотников из глубинки.
Казалось, меня уже ничем не пронять. Но январь двадцать пятого года начался так, что даже я потеряла дар речи.
Генеральный вызвал меня к себе сразу после праздников.
— Ольга, готовь двести койко-мест. Фонд переполнен, так что уплотняй наших.
— Опять Ташкент? — буднично спросила я, прикидывая, где взять столько матрасов.
— Нет. Нью-Дели.
Я поперхнулась воздухом.
— Откуда?
— Из Индии, Оля. Работать некому. Наши нарасхват, вот руководство и подписало контракт с югом. Жди, к вечеру будут.
Я вышла на крыльцо встречать автобусы. Январь в этом году выдался злой — минус двадцать пять, ветер такой, что сносит обшивку с бытовок.
Когда двери автобусов открылись, мне физически стало больно.
Оттуда выходили люди, похожие на нахохлившихся тропических птиц. Хрупкие, темнокожие, с огромными испуганными глазами. На них были тоненькие курточки, явно купленные на дешевом рынке, а на ногах — летние кроссовки. Они ступали на наш утоптанный снег с таким ужасом, будто это была раскаленная лава.
Рядом со мной дымил Виктор, наш бригадир монолитчиков. Мужик тяжелый, тертый, прошедший «огонь и воду». Он сплюнул под ноги и зло прищурился.
Первая неделя прошла как в дурном сне.
Общежитие гудело. Два мира столкнулись лбами на одной кухне, и искры летели во все стороны.
Наши мужики возвращались со смены злые, уставшие, голодные. Им хотелось тишины и борща. А тут — коридоры пахнут карри и благовониями, в душевой очереди, на кухне не протолкнуться.
Индийцы оказались совершенно не приспособлены к нашему быту. Они были как дети — добрые, улыбчивые, но катастрофически беспомощные.
В среду ко мне прибежал Раджеш, их старший. Трясется, машет руками.
— Мадам Ольга! Файер! Бум!
Я хватаю огнетушитель, лечу на кухню. Дым, гарь. Оказывается, один из новеньких решил погреть обед. Поставил железную банку с тушенкой в микроволновку. Печка, естественно, приказала долго жить.
— Ты что творишь? — кричала я, распахивая окно. — Нельзя металл! Нельзя!
А он стоит, глаза по пять копеек, и головой качает из стороны в сторону. У них это согласие, а меня тогда это просто взбесило.
Вечером в курилке стоял дым коромыслом. Мужики обсуждали новеньких.
— «Гнать их надо, дармоедов!» — кричал бригадир, глядя на замерзших индийцев, которые жались к стене. — Толку от них ноль! Сегодня на объекте двое просто сели и сидят. Инструмент не держат, руки трясутся. А нам за них план давать?
— И не говори, Витя, — поддакивал Сергей, экскаваторщик. — Еще и запах этот... Специи свои варят, дышать нечем. Всю общагу провоняли.
Я слушала и понимала: добром это не кончится. Напряжение копилось, как статика перед грозой.
А потом ударило минус тридцать три.
В то утро техника не завелась. До объекта нужно было идти пешком полтора километра через открытое поле. Ветер выл так, что не слышно было собственного голоса.
Я смотрела в окно кабинета.
Наши вышли привычно: ватные штаны, бушлаты, шапки по самые брови, шарфы. И следом потянулась вереница индийцев.
Они шли, как приговоренные. Сгорбившись, втянув головы в плечи. Ветер пробивал их синтетические курточки насквозь.
Один из них, совсем молоденький паренек по имени Аравинд, вдруг остановился. Потом покачнулся и просто сел в сугроб. Сил идти больше не было. Он сидел и безучастно смотрел, как иней покрывает его черные ресницы.
Я уже схватилась за телефон, чтобы звать медика, но увидела Виктора.
Того самого Виктора, который вчера громче всех требовал депортации.
Он прошел мимо парня. Потом остановился. Обернулся.
Что-то буркнул себе под нос, чертыхнулся.
Подошел к Аравинду и рывком, за шкирку, поднял его из снега.
— А ну стоять! — его бас перекрыл вой ветра. — Замерзнешь, дуралей!
Аравинд не понимал. Он трясся крупной дрожью и смотрел на Виктора как на демона.
Виктор быстро сел прямо на снег. Стянул с себя свои новые унты — добротные, на меху, которыми он очень гордился. Остался в шерстяных носках.
— Надевай! — рявкнул он, пихая обувь парню. — Живо!
Индус замер.
— Ну?! — Виктор схватил его ногу и буквально силой впихнул в теплый мех. — Шевелись!
Сам бригадир быстро полез в рюкзак, достал старые рабочие ботинки и натянул их на шерстяные носки.
— А руки? — Виктор посмотрел на посиневшие пальцы парня. — Твою ж дивизию...
Он снял свои огромные рукавицы-шубенки и надел их на руки Аравинду.
— Двигайся давай! Кровь разгоняй! Иначе не дойдешь!
И тут, глядя на бригадира, к остальным индусам стали подходить наши мужики.
Сергей, который вечно ворчал про запах, молча снял с себя шарф и замотал лицо другому парню так, что одни глаза остались.
— На, грейся, чудо южное, — буркнул он.
Кто-то достал из сумки лишнюю кофту. Кто-то — жилетку.
Без пафоса. Без красивых слов. С матом, с грубоватыми тычками: «Давай, шевелись, не стой столбом!».
В тот день на стройке никто не обморозился.
Вечером в общежитии было непривычно тихо.
Я зашла с проверкой на этаж. Дверь в комнату индусов была приоткрыта. Оттуда тянуло теплом и тем самым запахом карри.
Заглянула.
На кровати сидел Виктор. Перед ним на табуретке стояла миска с желтым варевом.
— Ешь, начальник, — улыбался Аравинд, смешно коверкая слова. — Это огонь. Тепло будет.
Виктор морщился, ел острую похлебку, вытирая пот со лба.
— Ну и дрянь же острая, — сипел он, но ложку не откладывал. — Зато продирает до костей. Слышь, Аравинд, ты завтра на кладку не лезь. Я тебя в подсобку поставлю, там пушка тепловая. А то еще лечи тебя потом.
Лед тронулся.
Я перевела им инструкции, добавила картинки. Мы научили их пользоваться стиральными машинами (не сыпать порошок горой), объяснили, что форточку в минус тридцать открывать нельзя. Они старались. И наши мужики перестали называть их «дармоедами». Теперь это были «наши индусы». Смешные, нелепые, но — свои.
Однако главное испытание ждало нас в феврале.
К нам нагрянула внеплановая проверка из службы безопасности компании. Прислали нового зама — Валерия Павловича. Человек-функция, глаза холодные, рыбьи. Ему нужно было показать рвение, найти нарушения и кого-нибудь наказать.
Они ворвались в общежитие в девять вечера.
— Нарушение режима! — рявкнул Валерий Павлович, тыча пальцем в дверь 305-й комнаты. — Есть сигнал, что там используют самодельные нагревательные приборы. Открывайте!
В 305-й жили самые тихие ребята. Я похолодела. Знала, что батареи у нас греют еле-еле, и боялась, что они действительно включили что-то запрещенное.
Дверь распахнулась.
Посреди комнаты, на полу, застеленном газетами, стояла электрическая плитка. Старенькая, спираль красная. На ней в большой кастрюле что-то бурлило. Вокруг сидели человек шесть индусов.
— Ага! — радостно взвизгнул проверяющий. — Попались! Грубейшее нарушение! Открытый огонь, перегрузка сети, антисанитария! Готовят в жилом помещении!
Он достал бланк акта.
— Значит так, Ольга Петровна. Вам штраф. А этих, — он брезгливо кивнул на сжавшихся ребят, — список мне на стол. Будем расторгать контракт и депортировать. Развели тут табор.
Индийцы вскочили, прижались к стене. Они не понимали слов, но угрозу чувствовали кожей. Аравинд попытался что-то сказать, сложил руки лодочкой, но охранник грубо толкнул его в плечо:
— Сел на место!
И тут в дверном проеме стало темно.
Вошел Виктор. За ним — Сергей. И еще человек десять наших рабочих. В майках, в трениках, кто с кружкой чая, кто с полотенцем.
— Вы чего тут разорались, гражданин начальник? — тихо спросил Виктор. Голос у него был спокойный, но тяжелый, как бетонная плита.
— Не ваше дело! — огрызнулся Валерий Павлович. — Тут нарушение. Они общежитие спалят. Выселяем.
Виктор медленно прошел в комнату. Отодвинул плечом охранника. Подошел к кастрюле, снял крышку. Густой пар с запахом имбиря и трав ударил в потолок.
— Спалят, говоришь? — он повернулся к проверяющему. — А ты знаешь, для кого они это варят?
— Какая разница!
— Большая разница. Они это варят для Лехи из 210-й.
Безопасник заморгал.
— Для какого Лехи?
— Для нашего, русского Лехи, — Виктор говорил, чеканя каждое слово. — У него грипп, температура под сорок. Фельдшера нет, аптека закрыта. А эти ребята скинулись, купили на свои деньги травы, имбирь и варят ему лекарство. Потому что Леха им вчера помог кабель перенести.
В комнате повисла тишина.
— Это не по инструкции... — неуверенно начал Валерий Павлович. Он оглядел нашу «стену защиты». Хмурые, крепкие русские мужики стояли плечом к плечу с худыми индусами.
— Инструкции, говоришь? — вмешалась баба Люба, наша кастелянша, протискиваясь вперед. — А то, что в комнатах плюс пятнадцать — это по инструкции? То, что люди в куртках спят — это норма? Ты бы, милок, лучше котельную проверил, а не в кастрюли людям заглядывал. Стыдно!
Валерий Павлович покраснел пятнами. Он понял, что проиграл. Спорить с работягами здесь, в узком коридоре, было бесполезно. И опасно.
— Ладно, — буркнул он, пряча ручку. — Чтоб завтра плитки не было. Проверю.
Он развернулся и быстро вышел. Охрана посеменила следом.
Когда шаги стихли, Аравинд подошел к Виктору. Он был бледен. Вдруг упал на колени и попытался коснуться лбом пыльных рабочих тапок бригадира.
— Эй, ты чего! — Виктор отшатнулся, подхватил парня под мышки, поставил на ноги. — Брось это! Не в храме.
— Спасибо, Вик-тор, — с трудом, но чисто выговорил парень.
— Да ладно, — прораб махнул своей огромной ладонью. — Доваривайте давайте. Леха там совсем плохой лежит. И это... хлеба возьмите у меня. С вашим варевом только черный хлеб и есть.
В середине марта их контракт закончился.
Провожали всей общагой. Снег уже осел, почернел, в воздухе пахло мокрой землей.
Они стояли у автобусов — уже не испуганные птицы, а загорелые, окрепшие ребята. В наших шапках, в подаренных свитерах.
Аравинд нашел меня перед самой посадкой. В руках он держал маленький сверток.
— Мадам Ольга, это вам.
Я развернула бумагу. Там лежал платок. Невероятной красоты шелк, расшитый золотыми нитями. Он пах сандалом и далеким теплым домом.
— Зачем, Аравинд? Это же дорого...
— Мама прислала, — улыбнулся он. — Я писал ей. Говорил: тут холодно, но люди горячие. Как печка. Она передала для мамы Ольги.
Он поклонился и побежал к автобусу.
Я стояла на грязном мартовском снегу, прижимала к лицу этот золотой платок и чувствовала, как к горлу подступает ком.
Знаете, мы можем быть разными. Мы едим разную еду, молимся разным богам. Мы можем ворчать и ругаться. Но холод для всех одинаков. И тепло — тоже.
И пока наш суровый мужик готов отдать свои последние унты замерзающему чужаку, а индийский мальчишка варит лекарство для больного русского соседа — мы остаемся людьми.
Если история тронула — поставьте лайк, напишите коммент и подпишитесь!