«Ты об этом пожалеешь!» — крикнула Валентина с порога ресторана, сжимая дорогую сумку побелевшими пальцами.
Светлана смотрела ей вслед и думала только одно: почему она не сделала этого сорок лет назад?
***
Светлана Николаевна готовилась к своему пятидесятипятилетию основательно. Ресторан забронировала ещё в сентябре, меню обсудила с шеф-поваром лично, платье заказала из Москвы — тёмно-синее, с открытыми руками, как всегда мечтала. Муж Геннадий только хмыкал, глядя на её хлопоты, но денег не жалел.
— Гуляй, Светик, раз в жизни живём, — говорил он. — Только Валентину свою обязательно позови, а то обидится потом на год вперёд.
Светлана вздохнула так, будто её попросили вынести мусор в ливень.
Валентина Сергеевна была её подругой с первого класса. Сорок восемь лет знакомства. Почти полвека. Страшно подумать. Ещё страшнее — посчитать, сколько раз за эти годы Светлана выходила после встреч с ней с ощущением, что её окунули лицом в грязь.
— Ты что, серьёзно это платье на юбилей наденешь? — Валентина разглядывала фотографию в телефоне подруги с таким выражением, будто ей показали таракана. — Ну, смело. Я бы не рискнула в нашем возрасте открытые руки показывать, но ты у нас всегда была отчаянная.
— А что не так с руками? — Светлана машинально потрогала предплечье.
— Да всё так, всё так, — Валентина отпила кофе. — Просто после пятидесяти кожа уже не та, ты же понимаешь. Но если тебе комфортно, то какая разница, что люди подумают.
Светлана убрала телефон в сумку. Внутри знакомо заныло — так ноет старый шрам перед дождём.
Они сидели в кафе, куда Валентина её вытащила «обсудить предстоящее торжество». Сама Валентина заказала только американо без сахара, потому что «следила за фигурой». Светлана взяла чизкейк и теперь чувствовала себя виноватой под внимательным взглядом подруги.
— Вкусный хоть? — поинтересовалась Валентина с улыбкой, которая ничего хорошего не обещала.
— Нормальный.
— Ну и славно. Я вот сладкое уже три года не ем, и знаешь, привыкла. Организм сам потом отторгает всю эту химию. Но это нужно силу воли иметь, конечно.
Светлана молча отодвинула тарелку с недоеденным чизкейком. Аппетит пропал.
Дочь Светланы, Катерина, приехала из Питера за два дня до юбилея. Тридцать лет, кандидат наук, работает в хорошей клинике. Сразу заметила, что мать нервничает.
— Мам, да расслабься ты. Всё будет отлично. Ресторан шикарный, гости приличные, папа костюм новый купил.
— Да я не про это, — Светлана теребила салфетку. — Валя звонила. Сказала, что хочет тост сказать. Готовится специально.
— И что? Пусть говорит.
— Ты не понимаешь. Она когда готовится, это всегда как-то... — Светлана замялась, подыскивая слово помягче. — С подковыркой получается.
Катерина отложила чашку и посмотрела на мать так, как смотрят врачи на упрямых пациентов.
— Мам, я вот всю жизнь не могу понять: зачем тебе эта Валентина? Она же тебя постоянно унижает.
— Она не унижает. Она просто честная. Говорит, что думает.
— Ага. Только почему-то думает она всегда что-нибудь обидное. Странное совпадение, да?
Светлана хотела возразить, но промолчала. Потому что дочь была права. Только признавать это после сорока восьми лет дружбы казалось поздно. Глупо. Почти стыдно.
Первый раз Валентина её обидела ещё в школе.
Светлана получила пятёрку за сочинение, учительница зачитала его перед всем классом как образец. Девочка светилась от гордости — щёки горели, сердце колотилось. А Валя потом на перемене сказала будничным голосом:
— Ну, Маргарита Павловна тебя всегда любила. Другим за такое тройку бы поставили.
Светлане тогда было десять. Она решила, что подруга просто завидует, и это нормально, все иногда завидуют. Главное, что Валя честная и говорит правду в лицо, а не за спиной. Это же хорошо, да? Это ведь лучше, чем лицемерие?
В институте Светлана первая вышла замуж. Валентина на свадьбе произнесла тост — громко, чтобы слышали все сто гостей:
— За Светку, которая всегда умела хватать то, что плохо лежит! Вот и Гену схватила, пока другие девчонки ещё думали!
Все смеялись. Светлана тоже смеялась, хотя внутри что-то неприятно кольнуло. Как иголкой. Тонко и точно.
Потом она родила дочь. Валентина пришла в роддом с букетом гвоздик и апельсинами в сетке.
— Красивая девочка, — сказала она, заглядывая в кулёк с младенцем. — Только худенькая какая-то, прямо страшно смотреть. Ты молока-то достаточно даёшь? А то у некоторых не хватает, ребёнок потом всю жизнь слабенький растёт.
Светлана тогда проплакала всю ночь в подушку, думая, что она плохая мать. Что не справляется. Что дочка голодает по её вине.
Валентина вышла замуж позже, в тридцать два. Муж её, Борис, работал менеджером в небольшой компании, получал обычные деньги и имел обычные перспективы. Валентина называла его «мой Боречка» и всем рассказывала, какой он заботливый и внимательный.
— Не то что некоторые, которые только о работе думают, — говорила она со значением, глядя на Геннадия, который к тому времени открыл свой небольшой бизнес по продаже стройматериалов.
Когда через десять лет Геннадий расширил дело, нанял сотрудников и купил новую машину, Валентина нашла нужные слова:
— Ну, кому-то везёт. А мой Боря честно работает, без всяких схем. Мы люди простые, нам чужого не надо.
Светлана не стала уточнять, какие такие «схемы» она имеет в виду. Просто проглотила. Как глотала всегда.
Когда Катерина поступила в питерский университет на бюджет, Валентина отреагировала мгновенно:
— Молодец, конечно, девочка умная. Только Питер — это ж так далеко, как она там одна будет? Моя Ирочка вот при мне осталась, в местный педагогический пошла. Зато я спокойна, зато дочь рядом.
Ирочка, дочь Валентины, потом пятнадцать лет работала воспитательницей в детском саду и жила с родителями в их двухкомнатной квартире — не потому что так хотела, а потому что не вырвалась. Катерина тем временем защитила кандидатскую и осталась в Питере, в хорошей частной клинике. Но Валентина и тут нашла правильные слова:
— Карьеристка твоя выросла. Внуков-то дождёшься хоть когда-нибудь? Или она и семью на работу променяет?
Светлана отвечала что-то нейтральное. Всегда отвечала что-то нейтральное. Улыбалась, кивала, меняла тему. Сорок восемь лет практики.
Накануне юбилея Валентина позвонила — как всегда, без предупреждения.
— Слушай, я тут подарок тебе выбираю и никак не решу. Ты же вроде духи любишь? Или уже нет? В нашем возрасте с парфюмом надо осторожнее, понимаешь, он на возрастной коже совсем иначе раскрывается. Но я видела красивый флакончик, пусть хоть на полочке постоит, будет что вспомнить.
— Валь, не надо духов, — устало сказала Светлана. — Правда, не трать деньги.
— А что тогда? Шарфик? Платочек? Может, посуду какую-нибудь хорошую? У тебя же сервиз старый совсем, я помню, с советских времён ещё.
— Да ничего не надо. Просто приходи.
— Ну как это ничего! Юбилей же. Пятьдесят пять — серьёзная дата. Вон, до пенсии уже рукой подать, скоро отдыхать будешь.
Светлана положила трубку и минуту смотрела на телефон. Рука чесалась швырнуть его в стену. Вместо этого она глубоко вздохнула и пошла проверять, всё ли готово к завтрашнему дню.
Ресторан был красивый — Светлана постаралась.
Столы украсили живыми цветами в низких вазах, чтобы гости видели друг друга. Наняли хорошего ведущего и профессионального фотографа. Свет приглушённый, музыка негромкая, официанты вышколенные. Всё как мечталось.
Гостей собралось человек тридцать пять: родственники, коллеги по работе, несколько старых знакомых. И, конечно, Валентина с Борисом.
Валентина явилась в платье, которое стоило явно дороже, чем всё, что она обычно носила. Светлана заметила это сразу — намётанным женским глазом. И бусы новые, крупные, с претензией. И сумка незнакомая, явно купленная специально к случаю.
— Ой, Светочка, ты прямо королева сегодня! — Валентина обняла подругу, обдав облаком приторных духов. — Платье то самое, да? С открытыми руками? Ну ты смелая, я бы не решилась. Хотя тебе идёт, правда идёт. По-своему.
Геннадий, стоявший рядом, чуть заметно напрягся. За тридцать лет брака он научился читать интонации Валентины.
— Проходи, Валь, садись. Вон там ваши места, видишь таблички с именами.
Валентина прошла к столу, по пути оценивающе оглядывая зал. Потрогала скатерть — настоящий лён. Посмотрела в меню, подняла брови.
— Неплохо, неплохо. Дорого небось вышло, а? Если не секрет, сколько с человека?
— Это мой подарок жене, — сухо ответил Геннадий. — Не считали.
— А, ну да, ну да. Вам-то можно не считать.
Борис дёрнул жену за рукав.
— Валюш, давай присядем уже.
Вечер шёл хорошо.
Тосты были тёплые, настоящие. Коллеги подарили картину местного художника — пейзаж с берёзами. Родственники скинулись на золотые серёжки с аметистами, красивые, со вкусом. Дочь с зятем привезли путёвку в санаторий на Кавказ — две недели в ноябре, когда на работе затишье.
Светлана улыбалась, благодарила, принимала объятия и поцелуи. Чувствовала себя почти счастливой. Почти.
Валентина сидела за своим столом, ела салат с креветками и время от времени что-то шептала Борису на ухо. Тот послушно кивал и подливал ей воды в бокал.
После горячего — запечённой телятины с овощами гриль — ведущий объявил:
— А сейчас слово хочет сказать самая давняя подруга нашей именинницы, которую она знает, ни много ни мало, почти пятьдесят лет! Валентина Сергеевна, просим вас!
Валентина поднялась. Поправила бусы. Взяла бокал с шампанским. Улыбнулась так, как улыбаются люди, которые долго репетировали перед зеркалом.
Зал притих.
— Дорогие друзья, — начала Валентина. — Я знаю Светлану с первого класса. Она была... — пауза, многозначительная, отрепетированная, — ...интересной девочкой. Всегда стремилась быть первой. Всегда хотела лучшего. Помню, как она у меня парня в девятом классе увела. Шучу, шучу! Хотя Серёжа Кузнецов ей правда нравился, это все знали.
Кто-то неловко засмеялся в дальнем углу.
— А если серьёзно, — Валентина сделала глоток шампанского, — то Света всю жизнь умела устраиваться. Когда мы диплом писали, она такого научного руководителя себе нашла — профессора, между прочим! — который потом чуть ли не всё за неё сделал. Талант, что тут скажешь. Замуж тоже удачно выскочила. Гена у нас мужчина хозяйственный, основательный, обеспечил женщину по полной программе. Вон, ресторан какой снял, столы какие накрыл. Дочку вырастили, в люди вывели. Хотя, конечно, внуков всё нет и нет. Но это уже, наверное, не от Светы зависит, да, Катюш?
Катерина побледнела. Её муж Андрей сжал её руку под скатертью.
— Я, если честно, всегда завидовала Светке, — продолжала Валентина с улыбкой, которая должна была казаться искренней. — Прямо скажу, чего уж тут. У неё как-то всё легко получалось. Работа хорошая сама нашлась, квартира трёхкомнатная от родителей осталась, муж непьющий попался. Везучая, одним словом. А мы с Борей всё сами, всё своим горбом, всё с нуля. Но мы не жалуемся, нет.
Борис смотрел в тарелку с таким видом, будто хотел провалиться сквозь паркет.
— И вот смотрю я на неё сейчас — такую красивую, нарядную, в ресторане с живыми цветами, в платье за бог знает сколько — и думаю: а счастлива ли ты, подруга моя? По-настоящему счастлива? Потому что счастье — оно ведь не в деньгах и не в ресторанах. Оно в семье, в близких людях, в настоящих друзьях. В тех, кто правду скажет в глаза, а не подлизываться будет. И я горжусь — да, горжусь! — что все эти сорок восемь лет была для тебя именно такой подругой. Честной. Настоящей. Преданной. За тебя, Светочка! И пусть следующие пятьдесят пять лет будут у тебя хотя бы не хуже этих!
Валентина картинно выпила шампанское до дна.
В зале повисла тишина. Густая, вязкая. Такая, что было слышно, как на кухне звякнула посуда.
Никто не поднял бокал.
Светлана медленно встала из-за стола.
Геннадий попытался её удержать, положил руку на локоть, но она мягко отстранилась.
— Спасибо, Валя, — голос её был спокойным, ровным, почти будничным. — Спасибо за честность. За все сорок восемь лет честности.
— Ну вот видишь, Свет, — Валентина просияла, — ты же понимаешь, что я от чистого сердца...
— Я понимаю. Я все эти годы понимала.
Светлана обвела взглядом притихший зал. Тридцать пять пар глаз смотрели на неё — кто с сочувствием, кто с любопытством, кто с плохо скрытым предвкушением.
— Я понимала, когда ты после моей свадьбы сказала всем, что я «схватила» Гену. Будто он вещь какая-то, будто я его украла. Понимала, когда ты в роддоме намекнула, что моя новорождённая дочь — слабенькая и больная. Я тогда неделю не спала, думала, что я плохая мать. Понимала, когда ты всем знакомым рассказывала, что я диплом защитила только благодаря научному руководителю, который якобы всё за меня написал.
— Света, ты преувеличиваешь...
— Нет. Я приуменьшала. — Светлана почувствовала, как внутри что-то сдвинулось. Что-то, что давило сорок восемь лет. — Всю жизнь приуменьшала. Потому что мы же подруги детства, правда? Потому что ты честная, ты говоришь правду в глаза. Потому что лучше горькая правда, чем сладкая ложь — так ты всегда любила повторять.
Валентина нервно засмеялась.
— Ну всё, хватит драматизировать. Люди же смотрят. Неудобно.
— Пусть смотрят. Пусть все видят. — Светлана выпрямилась. — Это моя подруга детства. Человек, которого я знаю сорок восемь лет. Которая только что на моём юбилее, при моих гостях, рассказала про украденного в школе парня, которого я в глаза не видела и видеть не хотела. Про научного руководителя, который якобы всё за меня делал, хотя я над этим дипломом ночами сидела. Про то, что я «удачно устроилась» замуж — будто брак это какая-то афера. Про моих внуков, которых пока нет, — и посмотрела в сторону дочери. — И не её это дело, и не ваше, когда они будут.
— Я же пошутила, — Валентина начала багроветь. — Это был тост, понимаешь? Юмор!
— Тогда посмейся ещё раз. Давай. Давай вместе посмеёмся над твоим юмором.
Валентина молчала. Пальцы, сжимавшие пустой бокал, побелели.
— Знаешь, что самое смешное во всём этом? — Светлана говорила теперь почти спокойно, почти мягко. — Я всю жизнь думала, что ты мне завидуешь. И жалела тебя. Искренне жалела. Думала: у бедной Вали жизнь не сложилась так, как ей хотелось, вот она и колется. Надо терпеть, она же несчастная, ей тяжело.
— Я несчастная?! — Валентина вскочила. — Да у меня всё прекрасно! У меня...
— Валя. — Светлана подняла руку. — Я сейчас скажу тебе то, что нужно было сказать сорок лет назад. Уходи.
— Что?..
— Уходи. С моего праздника. Из моей жизни. Мне пятьдесят пять лет. Половина жизни уже позади, а может, и больше. И я больше не хочу тратить время на человека, который меня ненавидит и называет это дружбой.
Валентина задохнулась от возмущения.
— Да как ты смеешь?! После всего, что я для тебя сделала! Я всю жизнь тебя поддерживала! Всегда рядом была, всегда честно говорила...
— Ты всю жизнь мне завидовала и отравляла каждый мой успех. Каждую радость. Каждый праздник. — Светлана говорила ровно, без крика, и от этого её слова звучали ещё страшнее. — Это не поддержка, Валя. Это даже не дружба. Это какое-то болото, в которое я сама залезла по собственной глупости. И вот сейчас, в пятьдесят пять лет, я из него наконец вылезаю.
Борис уже поднялся и осторожно тянул жену к выходу. На его лице было странное выражение — то ли стыд, то ли облегчение.
— Пойдём, Валюш. Пойдём отсюда. Хватит.
— Нет, подожди! — Валентина вырвала руку. — Она не может так со мной! Мы сорок восемь лет...
— Может, — впервые за вечер подала голос Катерина. Встала рядом с матерью. — Это её праздник. Её жизнь. И она имеет право делать то, что считает нужным.
— А ты вообще молчи! Неблагодарная! Я тебя на руках качала, когда ты маленькая была!
— Два раза, — спокойно ответила Катерина. — Я проверяла у мамы. Два раза за всё детство. И оба раза потом сказала ей, что я капризный и невоспитанный ребёнок. Мне тогда было четыре года. Но я запомнила, как мама плакала.
Валентина открыла рот. Закрыла. Посмотрела на Бориса — тот отвёл глаза. Посмотрела на Светлану — та смотрела прямо и спокойно. Посмотрела на зал — тридцать пять человек смотрели на неё, и ни в одном взгляде не было сочувствия.
Она схватила свою новую дорогую сумку и пошла к выходу. У самой двери обернулась.
— Ты об этом пожалеешь! Ещё как пожалеешь! Все пожалеете!
Дверь хлопнула так, что задрожали бокалы на столах.
Несколько секунд никто не двигался. Потом Геннадий встал, подошёл к жене и молча обнял её. Крепко, надёжно — как умел только он.
— Молодец, Светик. Давно пора было.
— Гена, я сама не понимаю, как это вышло... Я не планировала, оно само...
— Как надо вышло, — сказал зять Андрей. — Катя, налей маме воды.
Ведущий — профессионал, повидавший всякое на банкетах — быстро сориентировался.
— Так, дорогие гости, небольшая пауза в нашей программе! Оркестр, давайте что-нибудь лёгкое, танцевальное! Кто хочет размяться — милости прошу на площадку!
Зал зашевелился, загудел. Кто-то потянулся к танцполу, кто-то демонстративно продолжил есть, делая вид, что ничего особенного не произошло. Коллега Светланы, Наталья Петровна из бухгалтерии, подошла и тихо сказала:
— Правильно сделала, Света. Я её тост слушала и думала: что за человек такой, как можно? На юбилее, при всех, такое говорить. Молодец, что не стерпела.
— Мне сейчас как-то... — Светлана не могла подобрать слово. Внутри было пусто и звонко, как в комнате, из которой вынесли всю мебель.
— Непривычно?
— Да. Очень непривычно.
Праздник продолжился.
Танцевали под старые песни, ели торт — трёхъярусный, с кремовыми розами и цифрой «55» из белого шоколада. Фотографировались на память, обнимались, смеялись. К концу вечера никто уже не вспоминал о Валентине, будто её и не было никогда.
Светлана улыбалась, принимала последние поздравления, но внутри было странно и пусто.
Катерина подсела к ней, когда гости начали расходиться.
— Мам, ты как?
— Нормально. Наверное. Сама не пойму.
— Жалеешь?
Светлана подумала. Прислушалась к себе — честно, внимательно, как не делала много лет.
— Нет. Не жалею. Жалею только, что не сделала этого раньше.
— А почему не делала? Столько лет терпела...
— Потому что сорок восемь лет, Кать. Понимаешь? Почти полвека. Потому что привычка. Потому что с детства внушили: терпи, она же подруга, она же честная, она же добра тебе желает. И я верила. Думала, что сама виновата, раз она так говорит. Что я действительно просто везучая, а она — нет, и надо быть снисходительной.
— А теперь?
— А теперь мне пятьдесят пять. И я наконец поняла одну простую вещь: я не обязана терпеть. Никто не обязан терпеть людей, которые делают ему больно. Даже если это длится полвека. Даже если все вокруг говорят, что это нормально.
Геннадий подошёл с двумя тарелками.
— Вот, девочки мои, десерт принёс. Светик, чизкейк будешь?
Светлана посмотрела на тарелку. На золотистую корочку, на белый сливочный слой, на ягодный соус сверху.
— Буду.
— Точно? А то помню, ты в кафе не доела...
— Буду. Знаешь, Ген, я очень давно хотела съесть чизкейк спокойно. Просто взять и съесть. Не думая о том, что кто-то рядом следит за моей фигурой, считает мои калории и потом обязательно скажет что-нибудь про силу воли.
Геннадий поставил тарелку перед женой и улыбнулся.
— Ешь на здоровье. Хоть три штуки съешь. Хоть весь торт. Я закажу ещё.
Телефон Светланы молчал весь следующий день.
Валентина не звонила. Не писала. Ни сообщения, ни пропущенного вызова. Светлана ловила себя на том, что машинально проверяет экран — ждёт. То ли извинений, то ли продолжения скандала, то ли истерики. Чего-то. Хоть чего-нибудь.
К вечеру пришло сообщение от соседки Тамары: «Светлан, слышала про твой юбилей. Говорят, ты Валентину выгнала прямо при всех?»
Светлана ответила коротко: «Было дело».
«И правильно сделала, — написала соседка. — Она мне года два назад про мою Настю такое сказала, что я до сих пор как вспомню — трясёт. А ты терпела её столько лет. Не представляю, как ты выдержала».
Светлана убрала телефон и посмотрела в окно. За стеклом желтели клёны, по тротуару шли люди, жизнь продолжалась.
Странно было осознавать, что сорок восемь лет закончились за одну минуту.
Что не будет больше звонков по вечерам — этих долгих, изматывающих разговоров, после которых хотелось лечь и уставиться в потолок.
Не будет встреч в кафе, где она вечно чувствовала себя не такой — слишком толстой, слишком старой, слишком везучей.
Не будет этого знакомого голоса в трубке, который неизменно начинался с «ну ты даёшь» и заканчивался «но я тебе честно скажу как подруга».
Странно.
И легко. Так легко, что даже страшно.
Через неделю, вечером, Геннадий спросил:
— Скучаешь по Валентине?
Они сидели на кухне, пили чай. За окном темнело, в квартире было тепло и тихо. По-домашнему.
Светлана подумала, прежде чем ответить.
— Нет. По ней — нет. Скучаю по тому, что думала, будто у меня есть настоящая подруга. По этой иллюзии скучаю. А по ней самой — нет.
— Зато теперь есть место для настоящей.
— В пятьдесят пять лет, Гена? Какие подруги. Поздно уже новых заводить.
— А что, в пятьдесят пять уже не люди? — Геннадий отхлебнул чаю. — Вон, Наталья твоя с работы — нормальная вроде женщина. Вы сколько лет в одном отделе сидите?
— Пятнадцать.
— Ну вот. За пятнадцать лет она тебя хоть раз обидела?
Светлана задумалась. Наталья Петровна. Тихая, спокойная. Всегда поздравляет с днём рождения, помнит про внуков коллег, приносит пирожки из дома. Ни разу — за пятнадцать лет — не сказала ничего обидного. Ни разу не уколола, не поддела, не «пошутила».
— Нет. Ни разу.
— Ну вот видишь. Может, с ней попробовать подружиться?
— Но это же другое...
— Почему другое?
— Потому что с Валей было сорок восемь лет. А с Натальей придётся начинать с нуля. С самого начала.
Геннадий пожал плечами.
— И что такого? Зато с нуля — но честно. По-настоящему. Без этого всего... — он покрутил рукой в воздухе, подбирая слово.
— Без болота?
— Вот. Без болота.
Светлана посмотрела на мужа. Тридцать лет вместе. Хороший человек. Надёжный, терпеливый, любящий. Тот самый, которого она якобы «схватила». Тот самый, который «обеспечил её по полной программе».
— Знаешь, — сказала она, — а Валентина ведь была права в одном.
— В чём это?
— Мне действительно повезло. С тобой — повезло.
Геннадий улыбнулся и накрыл её руку своей.
— Это нам обоим повезло, Светик. Обоим.
На следующий день Светлана набрала номер Натальи.
— Наташ, привет. Слушай... Ты как, не занята в субботу? Может, сходим куда-нибудь? В кафе какое-нибудь, посидим, поболтаем просто. А то работаем вместе столько лет, а нормально поговорить всё никак не получается.
В трубке помолчали.
— Свет, я с удовольствием. Давно хотела тебя позвать, да всё стеснялась. Думала, у тебя своя компания, свои подруги...
— Была компания, — сказала Светлана. — Была. А теперь хочется чего-то другого. Настоящего.
— Тогда давай в субботу. Я знаю одно место, там пирожные обалденные и кофе варят как надо.
— Договорились.
Светлана положила трубку и улыбнулась.
В пятьдесят пять лет, оказывается, тоже можно начать сначала. Можно съесть чизкейк без чувства вины. Можно выгнать из жизни человека, который её отравлял. Можно позвонить коллеге и предложить дружбу — просто так, без всякого повода, потому что захотелось.
Можно наконец перестать терпеть.
И это, пожалуй, лучший подарок, который она сделала себе на юбилей.