Когда твой собственный муж крадётся по спальне на цыпочках, держа в руках штангенциркуль, — это либо начало психиатрического диагноза, либо конец тридцатилетнего брака. Елена Петровна, глядя на экран телефона, где разворачивалась эта сцена, не могла понять, какой из вариантов хуже.
***
Елена Петровна всегда считала, что у неё в доме порядок такой, что даже пыль ложится строго по расписанию и только в отведённых для этого местах. Но когда из шкатулки, обтянутой красным бархатом, пропало кольцо с рубином — массивное, ещё советское, похожее на застывшую каплю вишнёвого варенья, — порядок рухнул.
Она перерыла всё. Вытряхнула содержимое ящиков на кровать, перебрала каждую стопку постельного белья, прощупала карманы зимних пальто. Кольца не было.
— Ну не могло же оно испариться, — бормотала Елена, сидя на полу в окружении развороченных вещей. — Золото не вода, не усыхает.
Вечером она встретила мужа Андрея с таким лицом, будто он лично вынес половину квартиры. Андрей, мужчина спокойный, любитель кроссвордов и жареной картошки с салом, ничего не заметил. Он молча помыл руки, сел за стол и принялся за ужин.
— Вкусно, — сказал он, макая хлеб в подливку. — Ты туда чеснока добавила?
Елена смотрела, как он жуёт, и думала: «Вот сидит, ест моё жаркое, а сам, может быть, уже прикинул, сколько дадут за рубин в ломбарде».
— Андрей, — начала она издалека. — Ты в спальню сегодня заходил?
— Заходил, — кивнул он, не отрываясь от тарелки. — Рубашку искал глаженую. А что?
— Да так. Ничего странного не заметил?
— Заметил. Носков моих синих нет. Опять в стирку забросила?
Елена промолчала. Внутри у неё закипало. Носки он заметил. А то, что у жены сердце останавливается от пропажи фамильной ценности, — это ему всё равно. Или не всё равно? Может, он специально носки приплёл, чтобы отвести подозрения?
Через неделю пропала цепочка. Тонкая, итальянского плетения, которую Елена купила себе сама на первую большую премию. Она лежала в той же шкатулке, но в отдельном бархатном мешочке. Мешочек остался, цепочки не было.
Елена Петровна почувствовала, как по спине пробежал холодок. Это уже не случайность. В доме завёлся вор.
Подозрения легли веером, как карты на стол.
Первая — домработница Люся. Женщина тихая, полноватая, с вечно виноватым выражением лица. Люся убирала у них уже три года, знала, где что лежит. Двое детей-студентов и муж, который «в поиске себя» уже лет десять. Деньги ей нужны — это факт. Но Люся даже конфету со стола без спроса не брала.
Второй — сын Павел. Двадцать восемь лет, работает программистом, но живёт пока с родителями — копит на квартиру. Вечно в каких-то своих мыслях, в наушниках. Денег не просит, зарабатывает сам, но мало ли? Вдруг связался с кем-то? Долги? Ставки? Елена от этой мысли даже присела на пуфик в прихожей. Пашка? Её мальчик, который в детстве мух спасал из стакана с компотом? Но в новостях и не такое показывают.
Третий — Андрей. Свой, родной, тридцать лет вместе. Но говорят же: в тихом омуте черти водятся. Может, у него женщина появилась? Моложе, требовательнее. Ей украшения нужны, подарки. А зарплата у Андрея стабильная, но не резиновая. Вот и тащит из дома.
Елена Петровна перестала спать. Она лежала ночами, слушала сопение мужа и думала: «Спит. Совесть чиста или притворяется?»
Решение пришло, когда пропала серьга. Одна. Вторая осталась лежать, сиротливо поблёскивая английским замком. Это было уже издевательство.
Елена поехала в магазин электроники. Продавец, молодой парень с серьгой в ухе (Елена невольно поморщилась, вспомнив свою пропажу), выслушал её сбивчивый рассказ про «нужно присмотреть за кошкой».
— Вам вот эту камеру лучше взять, — посоветовал он. — Маленькая, пишет на карту памяти, датчик движения есть. Даже в темноте снимает. «Кошку» вашу разглядите во всех подробностях.
Камера стоила как половина той самой пропавшей цепочки, но Елена денег не пожалела. Это была инвестиция в правду.
Устанавливала она её дрожащими руками, пока Андрея не было дома. Спрятала на верхней полке шкафа, за коробкой с зимними сапогами, направив объектив прямо на туалетный столик. Проверила угол обзора через приложение на телефоне. Всё видно: и шкатулку, и зеркало, и даже часть кровати.
«Ну всё, голубчики, — подумала она с мрачным удовлетворением. — Теперь не отвертитесь».
Вечером вела себя как обычно. Нажарила котлет, нарезала салат. Андрей ел с аппетитом, рассказывал про начальника-самодура. Елена кивала, подкладывала ему добавки, а сама смотрела на его руки. Крупные, с мозолями от дачной работы. Неужели эти руки могут красть у собственной жены?
— Ты чего такая хмурая? — спросил Андрей, вытирая губы салфеткой. — Случилось что?
— Голова болит, — соврала Елена. — Наверное, давление скачет.
— Таблетку прими и ложись пораньше. Я посуду сам помою.
«Замаливает грехи», — решила она.
Три дня камера писала пустоту.
Елена просматривала записи каждое утро, пока варила кофе. Вот Люся протирает пыль — аккуратно, шкатулку приподняла, протёрла под ней, поставила на место. Не открывала. Вот Пашка зашёл, посмотрел на себя в зеркало, потрогал щетину, ушёл. Вот сама Елена крутится перед зеркалом, примеряет блузку.
Ничего.
Она начала думать, что сходит с ума. Может, сама эти вещи куда-то переложила и забыла? Склероз? Ранняя деменция?
На четвёртый день она увидела.
На записи было 14:32. Люси не было, Пашка на работе. Андрей должен быть в офисе, но на экране появился именно он.
Он вошёл в спальню тихо, на цыпочках, хотя дома никого не было. Огляделся. Подошёл к столику.
Елена, глядя в экран телефона, перестала дышать.
Андрей открыл шкатулку. Достал браслет — тяжёлый, золотой, подарок на двадцатилетие свадьбы. Покрутил в руках. Достал из кармана штангенциркуль.
«Инструмент принёс, профессионал», — пронеслось в голове у Елены.
Он тщательно измерил браслет. Что-то записал в маленький блокнот. Потом — тут у Елены расширились глаза — он достал из кармана другой браслет. Точно такой же. Положил их рядом. Сравнил.
Тот, что достал из кармана, положил в шкатулку. А «родной» браслет Елены спрятал к себе. Закрыл шкатулку. И так же тихо вышел.
Елена отложила телефон. Руки дрожали так, что чашка с кофе звякнула о блюдце.
Он не просто воровал. Он подменял.
Но зачем? Подделки подкладывает? Бижутерию вместо золота? А настоящее сдаёт, чтобы... чтобы что? Долги? Пристрастие к азартным играм? Или содержит кого-то настолько требовательного, что обычной зарплаты не хватает?
Она бросилась к шкатулке. Достала браслет. На вид — золото. Тяжёлый. Проба стоит. Но разве она разбирается? Сейчас такие подделки делают — и специалист не сразу отличит.
Внутри всё оборвалось. Тридцать лет жизни. Двое детей — старшая дочь уже отдельно жила, своей семьёй. Дача, которую строили вместе, каждый кирпичик своими руками. И всё это — ложь?
Елена Петровна была женщиной действия. Плакать она будет потом. Сейчас нужны доказательства.
Она собрала «новый» браслет и то самое одинокое кольцо, которое, как теперь понимала, тоже наверняка было подменено — просто она не засекла момент. Сложила в сумку и поехала в ломбард. Не сдавать — проверять.
Ювелир в ломбарде, пожилой мужчина с лупой, словно вросшей в глазницу, долго вертел браслет. Капал реактивом, тёр напильником в незаметном месте, взвешивал на точных весах.
— Ну что? — не выдержала Елена. — Подделка? Латунь?
Ювелир поднял на неё глаза.
— Почему латунь? Добротное золото. 585 проба. Работа качественная, заводская.
Елена опешила.
— Вы уверены?
— Женщина, я сорок лет этим занимаюсь. Это золото.
Она вышла на улицу совершенно сбитая с толку. Если он меняет золото на золото, то в чём смысл? Может, то, что унёс, было дороже? Антиквариат? Но покупали всё в обычных магазинах, никакой старины.
Вернулась домой, чувствуя себя героиней дурного детектива, где в финале убийцей оказывается дворецкий, а мотив так и остаётся загадкой.
Вечером ждала Андрея, сидя на кухне. На столе дымилась картошка, стояла банка с солёными огурцами. Всё как обычно — только внутри у Елены была натянута струна, готовая лопнуть.
Андрей пришёл весёлый, насвистывал что-то бодрое.
— О, огурчики! — обрадовался он. — Люся открыла?
— Я открыла, — сказала Елена ледяным голосом.
Андрей осёкся. Посмотрел на жену.
— Лен, ты чего? Что-то серьёзное?
Елена молча достала телефон, включила запись и положила перед ним. Прямо рядом с тарелкой.
Андрей смотрел. На экране он сам — крадущийся, со штангенциркулем — менял браслеты.
Он покраснел. Не просто покраснел — стал багровым, как помидоры в августовской теплице. Уши пылали.
— Это... — начал он и закашлялся.
— Что — «это», Андрей? — Елена встала, упёрла руки в бока. — Вор в собственном доме? Игроман? Или женщину себе завёл, а на подарки денег нет — решил у жены таскать? Говори правду. В полицию я ещё не звонила, но телефон под рукой!
Андрей опустил голову. Плечи поникли.
— Не звони, — тихо сказал он. — Какая полиция, Лен. Это же я.
— Вижу, что ты! Зачем браслет подменил? Зачем кольцо унёс? Серьга где?
Он вздохнул, полез во внутренний карман пиджака. Достал бархатный мешочек. Высыпал на стол.
Там лежало кольцо с рубином. Цепочка. И серьга — та самая, парная.
Елена смотрела на кучку золота на клеёнке.
— Не понимаю, — сказала она, опускаясь обратно на табурет. — Ты их вынес, а теперь принёс? Ты что, клептоман?
— Да при чём тут... — Андрей махнул рукой. — Помнишь девяносто восьмой? Когда дефолт грянул. Нам есть нечего было, Пашка маленький совсем, ты без работы осталась.
Елена помнила. Страшное время. Гречку по праздникам варили.
— Ну, помню.
— Ты тогда свой гарнитур продала. Малахитовый. Серьги и кольцо. Бабушкин ещё. Плакала, но продала, чтобы нам одеться было во что.
Елена замерла. Она действительно продала тот гарнитур. Он был невероятной красоты — старинный, с уральским малахитом, глубоким и узорчатым. Она его обожала. Но тогда выбор стоял между «красиво» и «сытно».
— И что? — спросила она севшим голосом.
— Я его нашёл, — буркнул Андрей, глядя в тарелку. — Ну, не тот самый, конечно. Тот, наверное, давно переплавили. Я похожий искал. По коллекционерам, по сайтам этим, по антикварным лавкам. Пять лет искал, Лен.
— А золото моё зачем таскал? — всё ещё не понимала Елена.
— Так размеры же! — Андрей поднял на неё глаза, полные какой-то детской обиды. — У тебя пальцы изменились за эти годы. Чуть тоньше стали. А я не знаю, какой размер сейчас. Взял кольцо твоё — отнёс ювелиру как образец, чтобы он малахитовое подогнал. Цепочку взял — чтобы длину для кулона такую же сделали. А браслет... Браслет я просто хотел почистить и гравировку заказать — «Любимой». Но побоялся, что ты заметишь пропажу, вот и купил такой же, временно подложил. Думал, не отличишь за пару дней.
Елена молчала. В кухне тикали часы. Холодильник гудел, как старый трактор.
— А серьга? — спросила она.
— Серьгу ювелир просил, чтобы застёжку сверить. Говорит, у тебя уши чувствительные, нужно, чтобы замок точно такой же был.
Он снова порылся в кармане и достал коробочку. Потёртую, картонную, явно не магазинную.
Открыл.
Там, на пожелтевшей вате, лежал малахитовый гарнитур. Тот самый — или его брат-близнец. Камни тёмно-зелёные, с узорами, будто в них застыла лесная чаща.
— С юбилеем, — буркнул Андрей. — Через месяц тридцать лет. Хотел сюрприз сделать. А ты... камеры, полиция...
Елена смотрела на малахит. Потом на мужа. На его пунцовые уши, на виновато ссутуленную спину. На остывающую картошку.
Вспомнила, как он штангенциркулем браслет измерял. Как на цыпочках крался по собственной спальне, «вор» несчастный.
Слёзы хлынули неожиданно, сами собой.
— Дурак ты, Андрюша, — всхлипнула она. — Какой же ты дурак. Я тут уже развод спланировала, имущество мысленно поделила, думала — кому дача достанется. А он... размеры снимает.
Андрей облегчённо выдохнул, заулыбался неуверенно.
— Ну, дачу я бы тебе не отдал. Там мои помидоры.
— Ешь давай, помидорщик, — Елена вытерла глаза кухонным полотенцем. — Всё остыло.
Она взяла коробочку. Примерила кольцо. Село идеально. Как влитое.
— А камеру я верну в магазин, — сказала она деловито. — Скажу, не подошла. Кошка пугается.
Андрей хмыкнул, прожёвывая огурец.
— Верни. А лучше оставь. Мало ли. Вдруг я решу твои шубы перемерить, пока тебя нет.
Елена рассмеялась. Напряжение, державшее её две недели, отпустило, оставив лёгкую слабость и неожиданный голод.
— Положи мне тоже, — сказала она. — Что-то аппетит проснулся.
Они сидели на кухне, ели картошку с огурцами, и Елена думала: золото — это, конечно, хорошо. Но мужик, который помнит про серёжки, проданные тридцать лет назад, и крадётся со штангенциркулем, чтобы устроить сюрприз, — это, пожалуй, поценнее будет.
Хотя пугать его всё равно надо. Иногда. Для профилактики. Чтобы не расслаблялся и носки не разбрасывал.
На следующий день Елена сняла камеру. Но перед тем как убрать её в коробку, ещё раз пересмотрела запись. Момент, где Андрей сравнивает браслеты и озадаченно чешет затылок, выбирая, какой положить.
«Надо сохранить, — подумала она. — Буду внукам показывать. Как дед бабушку грабил».
Карту памяти она спрятала в ту самую шкатулку, на самое дно, под бархат. Там теперь лежал малахитовый гарнитур, и места для подозрений больше не осталось. Только для новых украшений — если Андрей, конечно, ещё чего-нибудь не затеет со своей «Операцией Ы».
А серьгу вторую он, кстати, потерял. Пока нёс от ювелира — в кармане дырка оказалась. Но Елена ему об этом не сказала. Сказала, что сама, наверное, пылесосом засосала.
Пусть живёт спокойно.
Пока.