Я увидела книгу раньше, чем человека.
Потрёпанный том с выгоревшим корешком лежал на откидном столике, и я узнала его сразу – по цвету, по толщине, по тому, как загнулся угол обложки. «Долгие сумерки» Анны Берг. Издание девяносто восьмого года, давно не переиздавали.
Я скользнула взглядом выше. Мужчина за сорок, тёмный свитер, длинные пальцы с широкими костяшками – руки человека, который привык чертить или рисовать. Он смотрел в окно, и я могла разглядеть закладку, торчавшую из книги.
Старый билет на поезд. И торчал он ровно там, где я остановилась вчера.
Двести тридцать четвёртая страница. Глава о диалогах, которые меняют жизнь.
Двенадцать лет я читаю эту книгу. Четыре раза – от начала до конца. И ни разу не встречала человека, который знал бы о ней. Коллеги в издательстве смотрели на меня пустыми глазами, когда я пыталась рассказать. Друзья кивали вежливо и переводили разговор. Бывший муж однажды сказал: «Ты слишком серьёзно относишься к какой-то книге». Через год мы развелись. Не из-за книги, конечно. Но эта фраза осталась со мной.
Я достала из сумки свой экземпляр – такой же потрёпанный, только корешок выгорел иначе, в рыжину, – и положила на столик. Не специально. Просто хотела дочитать в дороге.
Он повернулся на звук. Посмотрел на мою книгу. Потом на свою. Потом на меня.
– Хорошая книга? – спросила я.
Пауза. Он ответил не сразу, и я поняла – он из тех, кто формулирует, прежде чем сказать.
– Лучшая, – сказал он наконец. Голос низкий, с паузами перед важными словами. – Читаю в пятый раз.
Я почувствовала, как что-то ёкнуло внутри.
– Я тоже. Четвёртый.
Он посмотрел на меня иначе. Не как на попутчицу – как на человека, с которым можно говорить.
***
Поезд тронулся, а мы уже не замолкали.
– На какой вы главе? – спросил он.
– Двести тридцать четвёртая страница. Глава о диалогах.
– Я тоже, – он улыбнулся краем губ. – Странное совпадение.
Я кивнула. Совпадений не бывает – но про это мы поговорим позже. Через час или два. Когда дойдём до обсуждения того, как Берг строит случайности.
– Мне всегда казалось, что эту книгу никто не читает, – сказала я. – В издательстве, где я работаю, о ней даже не слышали. Тираж был крошечный, переизданий не было. Берг умерла в две тысячи третьем, так и не дождавшись признания.
– Вы работаете в издательстве?
– Корректор. – Я показала ему палец с чернильным пятном у ногтя. – Профессиональная деформация. Работаю с чужими текстами, а свои мысли – некому.
Он кивнул медленно, словно понял больше, чем я сказала.
– Я архитектор. Реставрация. Восстанавливаю старые здания. Тоже, в каком-то смысле, работаю с чужими текстами. Только в камне.
– Красивое сравнение.
– Не моё. Берг написала это в интервью. Единственном, которое дала. Тысяча девятьсот девяносто девятый год. Я нашёл его в архиве библиотеки, когда искал всё, что связано с ней.
Я замерла.
– Вы тоже искали?
– Три года. Нашёл только интервью и короткую биографию в журнале. Она не хотела быть известной. Писала для себя.
И тут я поняла – мы будем говорить долго.
***
Через час мы обсуждали структуру романа.
– Берг построила книгу как лабиринт, – говорил он. – Каждая глава ведёт к центру, но окольным путём. И когда доходишь – понимаешь, что центр был везде. В каждой сцене.
– Я заметила это только на третьем перечитывании, – призналась я. – Сначала думала – это просто история о двух людях. О встрече и расставании.
– Это история о памяти. О том, как мы выбираем, что помнить.
– И о том, как память меняет нас.
Он посмотрел на меня с интересом.
– Вы это поняли сами?
– После второго перечитывания. Когда поняла, почему Марина не вернулась.
– Почему?
– Потому что вернуться – значит заменить память реальностью. А реальность всегда беднее.
Он помолчал.
– Я думал иначе, – сказал он. – Думал, она струсила. Побоялась разочарования.
– Может, и так. Но разве страх разочарования – это трусость? Или мудрость?
За окном мелькали зимние поля, присыпанные тонким слоем снега. Январь. Самое тихое время года.
***
Через два часа мы спорили о Марине – главной героине.
– Она сделала неправильный выбор, – сказал он. – В конце третьей части. Когда отказалась от встречи. Это ошибка.
– Это не ошибка. – Я покачала головой. – Это единственный правильный выбор. Она поняла, что некоторые вещи лучше оставить незавершёнными.
– Незавершённость – это незажившая рана.
– Или открытая дверь. Зависит от того, как смотреть.
Он откинулся на спинку кресла.
– В первый раз я читал эту книгу, когда мне было двадцать шесть. Только закончил институт, работал на первом проекте. Реставрация старой усадьбы под Новгородом. И я был уверен, что Марина трусит. Что она должна была вернуться, встретиться с ним, узнать правду.
– А потом?
– Потом прошло пятнадцать лет. Пять перечитываний. Два развода. – Он усмехнулся невесело. – И я понял, что Берг знала больше, чем я.
Я молчала. Не потому, что нечего сказать. Просто иногда молчание – это тоже разговор.
– Я много лет думал, что она струсила, – сказал он наконец. – А потом понял – она просто берегла то, что у них было. Не хотела превращать это в обычное.
– Вы изменили мнение?
– После третьего перечитывания. – Он посмотрел на меня. – А вы?
– После второго. Когда мне было двадцать пять. Я думала – какая глупость, бежать от счастья. А потом поняла, что она бежала не от счастья. Она бежала к другому счастью. К тому, которое можно унести с собой.
Он открыл свой экземпляр. Я заметила на полях карандашные пометки – мелкий острый почерк.
– Я делаю заметки, когда перечитываю, – сказал он. – Каждый раз – новые. Книга та же, а мысли меняются.
– Я тоже. Только я пишу в блокнот. Боюсь испортить страницы.
– Страницы для того и существуют, – он улыбнулся. – Чтобы на них писали.
***
На третьем часу мы говорили о финале.
– Он слишком открытый, – сказала я. – Берг не даёт ответа. Марина уезжает, и мы не знаем, что будет дальше.
– Ответ есть. Просто он не в словах.
– А в чём?
– В том, что Марина запомнила. Она могла забыть – но выбрала помнить. Это и есть ответ.
Проводница прошла по вагону, предлагая чай. Мы оба отказались – не хотели прерывать разговор.
– Знаете, что меня поразило в финале? – спросила я. – Последняя фраза. «Она закрыла глаза и увидела его лицо – таким, каким хотела помнить».
– Не «таким, каким он был».
– Именно. «Таким, каким хотела помнить». Берг даёт Марине право переписать реальность. Право выбрать, какую версию оставить.
– Мы все это делаем, – сказал он тихо. – Каждый день. Выбираем, что помнить. Что забывать.
Я смотрела на него и думала: где ты был двенадцать лет назад, когда я впервые прочитала эту книгу и не понимала, о чём она. Когда мне было двадцать два и я думала, что финал грустный. Когда сидела в пустой квартире после развода и перечитывала главу о диалогах, пытаясь понять, почему всё сложилось так.
– Вы давно читаете Берг? – спросила я вслух.
– Пятнадцать лет. – Он прикинул в уме. – Да, пятнадцать. Мне было двадцать шесть, я летел куда-то – уже не помню куда – и увидел книгу в аэропорту. Маленький киоск с букинистикой. Последний экземпляр. Тираж был крошечный.
– У меня похоже. Нашла в букинистическом, когда была студенткой. Продавец сказал – возьмите, никто не покупает. Он хотел выбросить.
– Выбросить?
– Он сказал: «Двадцать лет лежит, никому не нужна». Я взяла за символические деньги. И с тех пор не расстаюсь.
– Вам повезло.
– Нам обоим повезло.
За окном потянулись пригороды какого-то города. Поезд притормаживал, но не останавливался. Станция промелькнула и исчезла.
Пять часов – это много. Пять часов – это мало. Пять часов – это целая жизнь, если провести их правильно.
***
На четвёртом часу мы говорили о себе. Не напрямую – через книгу. Так легче.
– Марина работала переводчиком, – сказал он. – Переводила с языка на язык. А на самом деле – переводила людей друг другу.
– Я об этом не думала.
– Я тоже – пока не начал реставрировать. Понимаете, когда восстанавливаешь старое здание, ты не просто чинишь стены. Ты переводишь замысел архитектора на язык сегодняшнего дня. Делаешь так, чтобы дом снова говорил с людьми.
– Вы любите свою работу.
– Да. – Он не стал отрицать. – Хотя иногда устаю. Живу между городами – Петербург, Москва, иногда Новгород. Вечный переезд.
– Я живу в Москве. Съёмная однушка. Работа в издательстве. Раз в месяц – к родителям. Они переехали сюда десять лет назад.
– Здесь?
– Не совсем здесь. Через две станции. Тихий город, много зелени. Им нравится.
Он помолчал.
– У Марины тоже были родители, которых она редко навещала. Берг упоминает это один раз, вскользь. В четвёртой главе.
– Я помню. «Она думала о матери, которую не видела три месяца, и чувствовала вину – привычную, как утренний кофе».
– Вы помните цитаты наизусть?
– Некоторые. Те, которые зацепили.
– Я тоже. – Он улыбнулся. – «Вина – это память о том, что мог сделать иначе».
– Шестая глава.
– Да.
И мы снова замолчали. Не потому, что не о чем было говорить. Наоборот. Потому что всё уже сказали. Или почти всё.
***
Я смотрела в окно и думала о том, что никогда не встречала человека, который читал бы эту книгу. Ни разу за двенадцать лет. Я спрашивала знакомых, коллег, друзей. Никто. Анна Берг умерла в две тысячи третьем, так и не став известной. Её книги не переиздавали. «Долгие сумерки» – её единственный роман.
И вот он сидит напротив. Мужчина за сорок, архитектор, реставрирует старые здания. Пять раз перечитывал книгу, которую я считала своей личной тайной.
– О чём вы думаете? – спросил он.
– О том, что вы существуете.
Он рассмеялся негромко.
– Странный комплимент.
– Не комплимент. Констатация факта. Я двенадцать лет думала, что эту книгу читаю только я. Что никто больше не понимает, почему Марина поступила правильно. Почему финал – счастливый, хотя выглядит грустным.
– Финал счастливый, – согласился он. – Потому что она сохранила главное. Воспоминание, которое не превратилось в разочарование.
Я кивнула.
– Именно.
– Знаете, я тоже думал, что один, – сказал он после паузы. – Пытался рассказывать о книге друзьям, знакомым. Первая жена слушала вежливо, но не понимала. Вторая даже не пыталась слушать.
– Мой бывший муж сказал: «Ты слишком серьёзно относишься к какой-то книге».
– Он не читал её?
– Отказался. Сказал – не любит такую литературу.
– Какую?
– Про чувства.
Он покачал головой.
– Это не книга про чувства. Это книга про выбор. Про то, как мы решаем, что важно.
– Я знаю. Но ему было проще думать, что это «женская литература».
За окном снова мелькнула станция. Поезд не останавливался.
– Моя станция через сорок минут, – сказала я.
Он посмотрел на часы.
– Да. Время летит.
Пять часов пролетели как двадцать минут.
***
На пятом часу поезд начал замедляться.
Моя станция. Родители живут здесь уже десять лет – переехали из Москвы, когда я закончила университет. Я езжу к ним раз в месяц. Иногда чаще. Мама каждый раз спрашивает, нет ли у меня кого-то. Я каждый раз отвечаю – нет. И она каждый раз вздыхает.
– Вам выходить? – спросил он.
– Да.
Он посмотрел на свою книгу. Потом на мою.
– У меня есть ещё один экземпляр, – сказал он медленно. – Дома, на полке. Я купил его случайно, пять лет назад. Увидел в магазине – не поверил глазам. Букинистика в центре Петербурга. Стоял на полке, как будто ждал меня. Взял про запас.
Я не понимала, к чему он ведёт.
– Хочу, чтобы вы взяли этот. – Он протянул мне свой том. – С моими заметками.
Я замерла.
– Это же ваш экземпляр. Пятнадцать лет.
– Именно поэтому. Там мои мысли. За пятнадцать лет. Пять перечитываний. Я никогда никому их не показывал. Даже жёнам. Но хочу, чтобы кто-то их прочитал. И если есть человек, который поймёт – это вы.
Я смотрела на книгу в его руках. Потрёпанный том с выгоревшим корешком. Карандашные заметки на полях. Закладка – старый билет на поезд.
– А вы? – спросила я. – Что вы будете перечитывать?
– У меня есть второй экземпляр. И я помню всё, что написал. Каждую заметку. Но мне всегда хотелось, чтобы кто-то это прочитал. Кто-то, кто понимает Марину. Кто знает, почему финал – счастливый.
Поезд остановился.
Я взяла книгу. Она была тёплой от его рук.
– Спасибо, – сказала я. – Я не знаю вашего имени.
– Григорий.
– Вера.
Он улыбнулся.
– Хорошее имя для человека, который верит, что финал – счастливый.
Я встала. Взяла сумку. Он тоже встал – проводить.
– Вы едете дальше?
– Да. До Петербурга. Там проект. Реставрация особняка восемнадцатого века.
Мы стояли в проходе. Двери открылись.
– Спасибо, – повторила я. – За разговор. За книгу. За то, что вы существуете.
– И вам, – сказал он. – За пять часов.
Я вышла на перрон. Поезд тронулся. Он помахал мне из окна – коротко, сдержанно. Я помахала в ответ.
Мы не обменялись номерами. Не договорились о встрече. Не спросили друг друга «а что дальше». Пять часов – это было всё, что нам нужно. Пять часов и одна книга.
Как у Марины.
***
Вечером, у родителей, я открыла его экземпляр.
Мама накрыла ужин. Папа смотрел новости. А я сидела в своей старой комнате – той самой, где впервые читала эту книгу двенадцать лет назад – и держала в руках чужие мысли.
Закладка лежала на двести тридцать четвёртой странице. Глава о диалогах, которые меняют жизнь.
На полях – его почерк. Мелкий, острый, уверенный.
«Диалоги не меняют жизнь. Диалоги – это и есть жизнь. Всё остальное – паузы между разговорами».
Я перевернула страницу.
«Марина выбрала правильно. Не потому, что убежала – а потому, что унесла с собой лучшее. Некоторые вещи нельзя продолжать. Их можно только сохранить».
И ещё ниже, другими чернилами – видимо, из другого перечитывания:
«Сегодня я понял: Марина – это я. Я тоже боюсь, что лучшее превратится в обычное. Но может быть, однажды встречу человека, которому смогу это объяснить».
Я листала дальше. Заметки были везде – на полях, между строк, иногда на пустых страницах в конце глав.
«Почему мы боимся счастья больше, чем несчастья? Несчастье – понятно. Счастье – требует доверия».
«Берг знала что-то, чего не знаем мы. Или знаем – но боимся признать».
«Перечитываю в третий раз. Каждый раз книга другая. Или я другой. Наверное, и то, и другое».
И на последней странице, после слов «Она закрыла глаза и увидела его лицо – таким, каким хотела помнить»:
«Когда-нибудь я встречу человека, который прочитает эти заметки. И поймёт меня лучше, чем я сам».
Я закрыла книгу.
Пять часов мы говорили об одной книге. Теперь я читала не только её – я читала его. Его мысли за пятнадцать лет. Его сомнения, открытия, вопросы. Его надежду на встречу.
За окном темнело. Мама звала к ужину. А я сидела с потрёпанным томом в руках и думала о том, что некоторые встречи не нужно продолжать.
Их нужно сохранить.
Как главу, которую перечитываешь в пятый раз. Как закладку из старого билета. Как заметку на полях, написанную пятнадцать лет назад для человека, которого ещё не встретил.
Мама позвала снова. Я встала, положила книгу на подушку.
А потом подумала – и достала телефон. Не для того, чтобы искать его. Не для того, чтобы писать.
Просто открыла заметки и написала:
«Он был прав. Диалоги – это и есть жизнь. Всё остальное – паузы».
Первая моя заметка. В его книге.
Я улыбнулась и пошла к родителям.
***
Ночью я снова открыла книгу.
Двести тридцать четвёртая страница. Глава о диалогах, которые меняют жизнь.
И начала читать – в пятый раз.
Только теперь – не одна.