Поэт с фамилией соседа 5
После восстания декабристов Зимний дворец был холоден — не от температуры, от напряжения. Лица вытянулись, шаги стали жёстче. Новый государь, Николай Павлович, сидел прямо, словно всё ещё находился на плацу.
— Василий Андреевич, — сказал он, не поднимаясь, — вы понимаете, что произошло?
— Понимаю, государь, — ответил Жуковский. — Люди перестали верить, что их слышат.
Николай прищурился.
— Я намерен сделать так, чтобы подобное не повторилось.
— Тогда вам нужен не страх, — спокойно сказал Жуковский, — а воспитание.
Наступила пауза.
— Вы говорите о моём сыне?
— Я говорю о будущем.
Через несколько недель разговор повторился — уже иначе.
— Наследник будет воспитываться под надзором, — сказал Николай. — Без вольнодумства.
— Без человечности он будет опаснее, — ответил Жуковский.
— Вы смелы.
— Я осторожен, государь. Именно поэтому говорю это сейчас.
Николай встал, прошёлся по комнате.
— Хорошо. Вы займётесь Александром. Но помните: я хочу воспитать государя.
— А я постараюсь вырастить человека, — подумал Жуковский.
Первое занятие состоялось весной 1826 года.
Маленький Александр сидел за столом, ноги чуть доставали до пола. На нём был форменный мундир — слишком строгий для восьмилетнего мальчика. Он смотрел внимательно, с той серьёзностью, которая бывает у детей, рано почувствовавших, что от них ждут слишком многого.
— Вы знаете, зачем я здесь? — спросил Жуковский.
— Чтобы учить меня, — ответил мальчик.
— Чему?
— Быть императором.
Жуковский покачал головой.
— Этому вас научат без меня. Я буду учить вас другому.
— Чему?
— Сомневаться.
Мальчик нахмурился.
— Папа говорит, сомневаться — опасно.
— Опасно не сомневаться, — ответил Жуковский. — Тогда начинаешь верить себе слишком сильно.
Он показывал ему карты и просил представить не границы, а людей.
Читал вслух — не указы, а стихи.
Рассказывал о власти — не как о праве, а как о тяжести.
— А если человек нарушил закон? — спрашивал Александр.
— Тогда сначала спросите: почему.
— А если он виноват?
— Тогда подумайте, как наказать так, чтобы не ожесточить.
Иногда мальчик уставал.
— Вы всё время спрашиваете, — жаловался он.
— Потому что ответы меняются, — говорил Жуковский. — А вопросы должны оставаться.
Николай наблюдал.
— Он стал задумчив, — сказал он однажды.
— Это лучше, чем быть слепым, — ответил Жуковский.
— Вы уверены?
— Нет, — честно сказал он. — Но я уверен, что иначе нельзя.
Николай посмотрел на него долго.
— Посмотрим, — сказал он наконец.
Вечером Жуковский возвращался домой пешком.
Петербург был тих. Фонари отражались в талом снегу, как звёзды, упавшие на землю. Он шёл медленно, чувствуя усталость — и странную ясность.
Он знал: его не допустят до всего.
Знал: многое будет сделано вопреки его словам.
Но он также знал и другое:
однажды этот мальчик вспомнит не приказы, а их разговоры.
И ради этого стоило принять на себя самый тяжёлый труд его жизни.
Дома Жуковского никто не ждал – он оставался холостяком. Любовь к Марии Протасовой еще жила в сердце. А вот сама Мария покинула этот мир. Василий глубоко скорбил и всё больше погружался в работу. Переводил "Одиссею" Гомера, писал баллады и стихи. Еще больше укрепилась его дружба с Пушкиным.
— Василий Андреевич, — говорил Пушкин, — вы для меня больше чем наставник. Вы — совесть русской поэзии.
— Не преувеличивай, Александр.
— Не преувеличиваю. Видите ли, у вас есть то, чего мне не хватает, — внутренняя гармония.
— Гармония? — горько усмехнулся Жуковский. — Если бы ты знал, какие бури иногда в душе...
— Но вы умеете их укрощать. А я — нет.
И действительно, в жизни Пушкина было много хаоса — дуэли, долги, скандалы. Жуковский часто выручал младшего друга из неприятностей.
---
1831 год ознаменовался холерным бунтом в Петербурге. Народ громил больницы, избивал врачей. Николай I с трудом навел порядок.
— Видите, Жуковский, — сказал он поэту, — вот до чего доводит вольнодумство. Чернь не знает границ.
— Не вольнодумство, ваше величество. Невежество и страх.
— А откуда невежество? От того, что слишком много говорят о свободе, равенстве...
— Нет, государь. От того, что слишком мало говорят о просвещении.
Эти разговоры укрепили Жуковского в мысли: Россия нуждается в реформах, но постепенных, мирных. Революция принесет только разрушение.
В 1837 году произошло страшное. Смерть Пушкина потрясла Жуковского.
Ему не пришлось быть рядом с другом в последние минуты жизни, но он принимал активное участие в делах семьи и памяти поэта после его смерти.
Жуковский продолжал быть при Великом князе. Даже когда будущий царь - Александр Николаевич достиг совершеннолетия, Жуковский оставался не как учитель, а как советник.
— Василий Андреевич, — спрашивал наследник, — что главное в управлении государством?
— Справедливость и милосердие, ваше высочество.
— А сила?
— Сила нужна. Но без справедливости она превращается в произвол.
— Отец считает, что главное — порядок.
— Ваш отец прав по-своему. Но порядок бывает разный — мертвый и живой.
Александр внимательно слушал. Жуковский видел в нем будущего реформатора и втайне радовался.
---
В 1840 году Жуковскому исполнилось пятьдесят семь лет. Он чувствовал усталость, желание покоя.
— Может, пора на покой? — сказал он великому князю Александру. — Ваше высочество уже взрослый человек, мои советы вам не так нужны.
— Не говорите глупостей, Василий Андреевич! Вы для меня незаменимы.
— Все заменимы, ваше высочество. А я устал... двадцать с лишним лет при дворе.
— Хорошо, — вздохнул Александр. — Если хотите отдохнуть — поезжайте в Германию. Подлечитесь на водах.
Жуковский с благодарностью принял предложение. Осенью 1840 года он уехал в Баден-Баден.
---
В Германии в доме своего старого друга, художника Карла Рейтерна, Жуковский впервые за много лет почувствовал домашний уют. Хозяйка дома, фрау Рейтерн, заботилась о нем, как о родном.
— Василий Андреевич, — говорила она, — вы совсем исхудали. Нужно лучше питаться, больше гулять.
— Спасибо, дорогая Шарлотта. Но в моем возрасте поздно менять привычки.
— Ерунда! Вам всего пятьдесят семь. Жизнь продолжается!
У Рейтернов была дочь Елизавета — девушка двадцати лет, скромная, образованная, говорившая по-русски почти без акцента.
— Господин Жуковский, — сказала она однажды, — я читала ваши переводы Шиллера. Это прекрасно!
— Благодарю, фрейлейн Елизавета. Вы сами интересуетесь поэзией?
— Очень! Особенно романтической.
Они стали беседовать. Девушка оказалась умной собеседницей, знала литературу, понимала искусство.
— Странно, — думал Жуковский, — с этой девочкой мне спокойно и легко.
— Василий Андреевич, — как то сказала ему фрау Рейтерн, — не обижайтесь на прямоту, но вы одиноки. Это нехорошо для мужчины.
— Привык уже, дорогая Шарлотта.
— А между тем... — она помолчала. — Моя Лиза вас очень уважает.
— И я ее уважаю. Прекрасная девушка.
— Только уважаете?
Жуковский понял, о чем речь, и растерялся:
— Шарлотта, что вы говорите! Мне пятьдесят восемь, ей двадцать!
— Ну и что? Разница в возрасте не помеха, если люди подходят друг другу.
— Но я стар для семейной жизни...
— Ерунда! Посмотрите на себя — здоровы, полны сил. У вас могут быть дети, семья.
Эта мысль поразила Жуковского. Дети? В его возрасте? Но почему нет?
А Елизавета... с ней действительно хорошо. Она не требует пылких признаний, довольствуется тихой привязанностью.
— Фрейлейн Елизавета, — сказал Жуковский однажды вечером, — могу ли я поговорить с вами серьезно?
— Конечно, господин Жуковский.
— Я человек пожилой, с прошлым... Но если вы согласитесь стать моей женой, я постараюсь сделать вас счастливой.
Девушка не притворялась, не кокетничала:
— Господин Жуковский, я не жду от вас пылкой любви. Достаточно уважения и привязанности.
— Это у вас будет. А любовь... любовь была когда-то. Давно.
— Знаю. Мама рассказывала. Я не ревную к прошлому.
— Значит, согласны?
— Согласна.
Бракосочетание состоялось в мае 1841 года в небольшой протестантской церкви Дюссельдорфа. Тихо, без пышности.
---
Первые годы брака были удивительно спокойными и счастливыми. Елизавета оказалась идеальной женой для стареющего поэта — заботливой, тактичной, понимающей.
— Василий, — говорила она (по-немецки это звучало как Вильгельм), — работайте, не обращайте на меня внимания. Я не помешаю.
И действительно не мешала. Более того — помогала. Переписывала его рукописи, вела переписку, принимала гостей.
В 1842 году у них родилась дочь Александра, в 1845 — сын Павел.
— Не поверю! — восклицал великий князь Александр, навещавший Жуковского в Германии. — Василий Андреевич стал отцом семейства!
— И очень этому рад, ваше высочество.
— А я рад за вас. Наконец-то у вас есть настоящий дом.
И это была правда. Впервые в жизни Жуковский почувствовал себя главой семьи, защитником, кормильцем.
--
Елизавета тяжело заболела после вторых родов. Врачи опасались за ее жизнь.
— Василий, — шептала она, лежа в постели, — если умру, не бросайте детей.
— Не умрешь! — сказал он твердо. — Не имеешь права!
— А если...
— Никаких "если"! Ты нужна мне. Нужна детям.
Елизавета поправилась, но Жуковский понял, как она ему дорога. Не страстной любовью юности, а тихой привязанностью зрелости.
1848 год
Революции в Европе взволновали Жуковского. Он видел, как рушатся троны, как гибнут люди.
— Что происходит с миром? — писал он великому князю Александру.
— То же, что происходило всегда, — отвечал наследник. — Старое сопротивляется новому. Но новое неизбежно.
— Лишь бы без крови...
— Увы, без крови редко обходится.
Жуковский думал о России, о том, что ждет его родину. Хорошо, что он далеко, с семьей, в покое...
---
Последние годы жизни Жуковский посвятил семье и завершению перевода "Одиссеи". Большая работа всей жизни подходила к концу.
— Папа, — спрашивала маленькая Саша, — что вы пишете?
— Сказку, дочка. Про храброго Одиссея, который долго плавал по морям.
— А он вернулся домой?
— Вернулся. К жене и сыну.
— Как хорошо! А вы вернетесь в Россию?
Жуковский задумался. Вернется ли? Хотелось умереть на родине, но семья привыкла к Германии...
— Не знаю, дочка. Посмотрим.
В 1852 году, весной, Жуковский почувствовал, что силы оставляют его. Сердце работало с перебоями, дыхание затруднялось.
— Вильгельм, — сказала Елизавета, — нужно вызвать доктора.
— Не поможет, — тихо ответил он. — Чувствую — время пришло.
Врач подтвердил худшие опасения — сердце было серьезно больно.
— Сколько у меня времени? — спросил Жуковский.
— Трудно сказать. Может, месяцы, может, недели...
— Понятно.
Жуковский принялся приводить дела в порядок. Дописывал последние строки "Одиссеи", отвечал на письма, составлял завещание.
---
Апрель 1852 года.
— Елизавета, — сказал он жене, — если случится худшее, не горюй слишком сильно.
— Не говорите так!
— Нужно говорить. Ты молода, красива. Найдешь себе достойного мужа.
— Не хочу другого мужа! Хочу, чтобы вы жили!
— Все мы смертны, дорогая. Главное — дети. Воспитай их хорошими людьми.
Он взял на руки сына Павла:
— Будь честным человеком, сынок. Служи отечеству, не предавай друзей.
Мальчик серьезно кивнул, не понимая смысла слов, но чувствуя их важность.
Жуковскому становилось хуже. Он почти не вставал с постели, но продолжал работать — правил корректуры "Одиссеи".
«Василий Андреевич, — написал ему из России великий князь Александр, — врачи говорят, что горный воздух мог бы помочь. Поезжайте в Швейцарию, я оплачу лечение».
«Спасибо, ваше высочество,» — ответил Жуковский. — Но поздно уже куда-то ехать. Лучше умереть дома.
Домом он теперь считал Баден-Баден. Здесь была его семья, здесь прошли последние, мирные годы жизни.
24 апреля 1852 года.
Утром Жуковский почувствовал себя лучше. Даже встал, немного походил по комнате.
— Может, кризис прошел? — надеялась Елизавета.
— Может быть, — улыбнулся муж.
Он сел за письменный стол, взял перо:
"Боже мой! Вчера — ненастье,
А сегодня — что за день!
Солнце, птички, радость, счастье,
Луг росист, цветет сирень..."
Это были последние строки, которые он написал.
После обеда Жуковский лег отдохнуть. Елизавета сидела рядом с рукоделием.
— Лиза, — позвал он тихо.
— Да, дорогой?
— Подойди ко мне.
Она подошла, взяла его за руку.
— Спасибо тебе, — сказал он. — За все. За детей, за заботу, за то, что скрасила мои последние годы.
— Василий, что с вами?
— Ничего особенного. Просто... хорошо, что ты рядом.
Он закрыл глаза и больше не открывал их.
---
Хоронили Жуковского в Баден-Бадене. На похороны приехали русские дипломаты, немецкие литераторы, старые друзья.
Великий князь Александр прислал венок с надписью: "Учителю и другу".
— Он был великим поэтом, — сказал на панихиде местный пастор, — но еще более великим человеком.
Елизавета стояла у гроба с детьми. Десятилетняя Саша плакала, семилетний Павел серьезно смотрел на отца.
— Мама, — шептал мальчик, — а папа теперь на небе?
— На небе, сынок.
— А он будет нас оттуда видеть?
— Будет. И любить.
Эпилог
Через год прах Жуковского перевезли в Россию и похоронили на Тихвинском кладбище в Александро-Невской лавре.
Елизавета с детьми тоже переехала в Петербург. Император Александр II (бывший великий князь Александр Николаевич) назначил ей достойную пенсию.
— Ваш муж, — сказал он вдове, — был моим учителем не только в науках, но и в жизни. Многое из того, что я делаю как император, идет от его уроков.
И это была правда. Крестьянская реформа 1861 года, судебная реформа, отмена телесных наказаний — во всем этом слышались отголоски бесед Жуковского с будущим царем-освободителем.
Конец.