— Люба, опять масло пропало! Я вчера только начатую пачку ставил!
— Может, съел кто-то? — она обернулась от плиты, держа ложку в руке. — Тут кроме нас никто не живёт.
— А мама заходила.
— Конечно, мама, — Любина улыбка дрогнула, но он уже не видел. — Куда же без неё.
Юра стоял у холодильника, в спортивных штанах, раздражённый. Холодильник гудел и будто оправдывался.
— Люба, ну ей тяжело. У неё давление, ты же знаешь… Не начинай.
— Я не начинаю. Просто странно, что "давление" помогает таскать из дома продукты.
— Господи, ты опять за своё. Там пару яиц и масло!
— И мясо, Юра. Полкило фарша!
— Тебе жалко, что ли?
Она молчала. Ложка скрипнула о кастрюлю. На плите закипал суп, пахло луком и чем‑то обидным.
— Я устал слушать, — Юра выдохнул и захлопнул холодильник, будто дверь. — Мама одна, она не ворует. Просто берёт, если нужно.
— А меня кто спросит, нужно ли мне таскать всё на двоих? Я же закупаю. Я же варю. И потом она из нашего холодильника — потому что ей тяжело!
Юра хотел ответить, но махнул рукой. Взял куртку и вышел. Хлопнула дверь, длинно и сердито.
Люба осталась у плиты. Остывал суп. Она попробовала его и сморщилась — пересол. Руки дрожали, ложка дребезжала о край кастрюли. В голове жужжало: "Ей тяжело. Ей тяжело." И чего ты тогда сюда каждый день ходишь, тяжело же...
Она включила телевизор — на кухне зазвучали какие‑то голоса, но ей было всё равно. Дом вдруг стал тесным. Три комнаты, но дышать некуда.
Вечером Юра не пришёл. Потом позвонил. Коротко:
— У мамы давление, я у неё останусь.
— Конечно, — ответила Люба, и трубка щёлкнула.
Она подошла к окну — серое небо, слякоть на подоконнике. Внизу кто-то ругался во дворе. У соседей сверху заскрипели половицы.
Утром Юра не позвонил. Люба молча пошла на рынок. Холодный воздух, серые лица, капли мороси на пальто. Купила новое масло, фарш, хлеб. Вернулась домой и молча разложила покупки. Потом долго сидела на табуретке, смотрела на холодильник — как будто он был врагом.
Вечером позвонила свекровь. Голос был ровный, вежливый.
— Люба, я тут котлеты жарила, вам принести?
— Не надо.
— А Юра говорил, у вас кончилось.
— Не надо! — почти крикнула и сама испугалась.
Трубка молча повисла. Любин голос дрогнул, но она тут же выключила телефон. Потом села на диван, обхватила колени и долго слушала гул стиральной машины — ровный, успокаивающий, как шепот.
Через три дня Юра вернулся. Вышел из спальни матери, где ночевал, усталый, помятый.
— Надо бы как‑то поладить. Мама извиниться хотела…
— А из‑за чего извиняться? — Люба даже не подняла глаз. — Она же "не ворует".
Он молчал. Потом попытался положить руку на её плечо, но она отстранилась.
— Люба, ну не превращай дом в поле боя. Она всё равно не помолодеет.
— А я, значит, должна стареть быстрее, чтобы подстроиться под вашу жалость?
Юра отвернулся. Ещё день они ходили мимо друг друга, как чужие. Потом Люба собрала сумку.
— Мне надо подумать. — И ушла, не хлопнув дверью, просто тихо.
Прошло две недели. Телефон звонил, но Люба не отвечала. Подруги приглашали "на чай", сын звонил из общежития — "мама, вы с папой опять?" — она уводила разговор.
Однажды соседка сказала на лестнице:
— Знаешь, Светлана Петровна в больницу попала. Давление, да. Юра всё возле неё.
— Понятно.
Только вечером, когда закрыла окно от сквозняка, Люба вдруг поняла, что в квартире слишком тихо. И что-то кольнуло: пусто стало не только в доме, но и внутри.
На следующий день, машинально, она пошла к свекрови. Не планировала. Просто ноги сами.
Подъезд пах хлоркой, стены облезлые, лампа тусклая. Люба стояла перед дверью, колебалась. Потом нащупала запасной ключ — когда-то ей давали “на всякий случай”. Повернула в замке. Скрипнула дверь.
В квартире было прохладно, но чисто. Всё на своих местах — как будто хозяйка просто вышла в аптеку.
Люба прошла на кухню. Холодильник старый, облезлый, знакомый. Сердце билось неровно.
"Посмотрю и уйду", — сказала себе.
Открыла дверцу.
Внутри — аккуратные пакеты. Мясо, котлеты, каши. Всё проморожено и подписано маркером на белых наклейках:
— "Каша Юрина. Только подогреть."
— "Котлеты любимые Юрины. Разогреть, когда меня не будет."
— "Фарш с луком. Не забыть достать вечером."
Люба стояла, держа один из пакетов, и вдруг почувствовала, как руки ослабевают.
Холод пробирал до костей, но она не могла пошевелиться.
На внутренней стенке морозилки кто-то прилепил записку, поржавелую от инея:
— "Любимый сын, не голодай. Я рядом, пока ты ешь домашнее."
Молчание стало вязким, как холодный воздух.
Люба прижала пакет к груди. Мир качнулся, и холодильник будто шагнул к ней навстречу. В груди всё сжалось.
Она стояла, не дыша, и не понимала — это прощание или наказание.