19-я глава отредактирована
Утро, которого она не ждала.
Темнота в спальне была густой, осязаемой, с тяжёлым запахом старого лака, нафталина и чужого, липкого желания.
Бихтер стояла, прижавшись спиной к прохладному деревянному полотну двери, и через тонкую подошву домашних тапочек ощущала, как пол еле заметно вибрирует от шагов Аднана.
Он не включил свет.
Тусклый жёлтый отблеск уличного фонаря пробивался сквозь плотные шторы и выхватывал угловатые силуэты мебели. Привычные кресла, трельяж, шкафы превращались в горбатых монстров, затаившихся в углах и внимательно наблюдающих за каждым её движением.
Коробка в руках перестала казаться лёгкой. Картон жёг ладони, будто под ним спрятали не платье, а раскалённый уголь.
— Я жду, Бихтер, — голос донёсся со стороны кровати.
В этом голосе не было ни малейшего нетерпения. Спокойная, уверенная интонация хозяина, который знает: клетка надёжно заперта, птице некуда лететь. Можно не спешить, можно смаковать ожидание, растягивая его, как густой мёд по тонкому ломтику хлеба.
Она сделала шаг. Потом ещё один. Ноги двигались сами, механически, как будто тело больше ей не принадлежало.
Это просто ткань. Просто кружево. Нити, сплетённые машиной… — уговаривала себя Бихтер, ставя коробку на пуф у подножия кровати.
Пальцы дрожали и не слушались, когда она стала расстёгивать пояс халата.
Шёлк со вздохом скользнул по плечам, мягко шурша, и упал к ногам.
Холодный воздух коснулся обнажённой кожи, но этот холод был ничем по сравнению с леденящим ужасом, который тяжёлым льдом растёкся внутри.
Она подняла крышку.
В полумраке старинное кружево казалось не белым, а серо-пепельным, как старая паутина в заброшенном доме. От сорочки тянулся сладковато-приторный запах лаванды, перемешанный с тяжёлым душком нафталина.
Казалось, этот запах въелся в саму структуру нитей, проник в каждую петельку, хотя Аднан уверял, что вещь новая, сшитая по старому эскизу.
Пахло склепом.
Надевая сорочку, Бихтер ощутила, как грубоватая ткань неприятно шершавит грудь, бёдра, живот. Сорочка легла по фигуре пугающе ровно, без единой складки. Будто портной снимал мерки не с пожелтевшей фотографии тридцатых годов, а с неё самой — пока она спала. Или… будто её тело и тело той, мёртвой женщины, были до смешного одинаковы.
Она подошла к кровати.
Аднан приподнялся на локте. Глаза блеснули в темноте, как два чёрных камня.
Он медленно, почти лениво, провёл взглядом по её фигуре, затянутой в чужую «кожу» — в призрачный облик своей первой жены.
— Повернись, — тихо произнёс он.
Это звучало как просьба. Но просьбой не было.
Бихтер медленно развернулась вокруг своей оси. Кружево сухо зашуршало, как опавшие листья под ногами.
— Невероятно… — выдохнул Аднан.
В этом едва слышном возгласе было столько искреннего восторга, что к горлу Бихтер подступил судорожный спазм. Восхищение было вызвано не ею. Взгляд не различал женщину, которая сейчас стояла перед ним, а видел воскресший призрак, наконец обретший плоть.
— Иди ко мне, Ин… Бихтер.
Он споткнулся на чужом имени.
Оборванный слог повис в воздухе тяжёлым грузом, как занесённый топор палача.
Инжи.
Он хотел назвать её Инжи.
Тело Бихтер застыло. Где-то внутри что-то тихо щёлкнуло и треснуло. Тонкая перегородка, отделявшая гордость от безумия, дала глубокую трещину.
— Я не она, — прошептала Бихтер. Голос стал сухим, шуршащим, как осенний лист под каблуком.
Аднан протянул руку, крепко схватил её за запястье и с резкой, неожиданной для его возраста силой дёрнул к себе. Она упала в мягкую глубину перин, которые вдруг превратились в зыбучие пески.
Он навис над ней. От близкой кожи пахло дорогим лосьоном, табаком и тяжёлым мужским запахом возбуждения.
— Ты моя жена, — жёстко произнёс он, в упор глядя ей в глаза. — И ты будешь той, кем я захочу тебя видеть.
Он сделал короткую паузу и почти ласково добавил:
— Ты должна заслужить своё место в этом доме, Бихтер. Ты слишком долго была просто красивой картинкой. Пора наполнить её содержанием.
Его ладонь легла на её горло. Не сдавила. Просто лежала — тяжёлая, тёплая, уверенная, контролируя каждый вдох. Большой палец медленно гладил ямку у основания шеи, туда, где под кожей бешено билась жилка.
— Закрой глаза, — тихо приказал он.
Бихтер послушно закрыла.
В этой нарочитой темноте, под приглушённый шёпот дождя за окном и тяжёлое дыхание мужа, она представила, что уже умерла. Тело — пустая оболочка, брошенная на берегу. А сама она растворилась в солёной воде Босфора, превратилась в морскую пену и ушла на самое дно, туда, где темно, тихо и никто, никто не может дотянуться до неё рукой.
Утро в этот дом вошло не с ароматом кофе, а со звоном разбивающегося стекла.
Бихтер сидела перед большим зеркалом в своей гардеробной — в той самой комнате, которую вчера Нихаль великодушно «отжала» под будущий кабинет Аднана, но пока ещё не успела окончательно занять. На коленях лежало махровое полотенце, на столике — открытая шкатулка с косметикой.
В пальцах она держала тяжёлый хрустальный флакон духов. Пальцы дрожали, стекло выскользнуло, ударилось о паркет и разлетелось россыпью острых осколков. По комнате тут же пополз удушливо-сладкий запах жасмина, туберозы и алкоголя.
Бихтер смотрела на разлившееся по полу маслянистое пятно и не шевелилась.
На шее, там, где ночью лежала рука Аднана, не было ни одного синяка.
Кожа — гладкая, белая, безупречная как фарфор. Но под этой безупречностью жёг невидимый след, ожог, который водой не смыть.
Проклятую кружевную сорочку она содрала с себя ещё на рассвете, едва в комнате посерело. Скомкала, не глядя, и забросила в самый дальний угол шкафа, под стопку старых покрывал. Мечтала разжечь в камине огонь и бросить туда эту одежду мертвецы. Но знала: сжечь нельзя. Аднан проверит.
— Госпожа Бихтер?
В дверях появилась Катя. Служанка остановилась, переводя взгляд с разбитого флакона на хозяйку. На миг в её глазах мелькнуло человеческое сочувствие, но уже в следующую секунду привычная маска спокойной, профессиональной отстранённости вернулась на место.
— Я сейчас всё уберу, мадам.
— Не нужно, — слишком резко отозвалась Бихтер. — Оставь. Я сама. Выйди.
Катя на секунду замялась на пороге.
— Мадам Фирдевс просила передать, что ждёт вас в зимнем саду. Сказала, это срочно.
— Скажи маме, что я… — Бихтер подняла глаза на отражение в зеркале.
Из зеркала смотрела женщина с бледным лицом, тяжёлыми тенями под глазами и потухшим, тусклым взглядом, который раньше умел обжигать. Не я. Чужая.
— Скажи, что я спущусь через десять минут, — тихо закончила она.
Нужно было надеть броню.
Сегодня Бихтер выбрала красный. Брючный костюм цвета запёкшейся крови — плотная ткань мягко легла по фигуре. Этот цвет был нарочито агрессивным, вызывающим, почти вызывающим на дуэль. Цвет, который кричал: Не подходи.
Она тщательно нанесла макияж: густо подвела глаза, пряча за чёрной линией усталость и бессонную ночь; нанесла помаду насыщенного оттенка, будто рисуя новый, более жёсткий контур губ.
Когда вошла в зимний сад, Фирдевс уже сидела среди блестящих листьев фикусов и пальм, нервно постукивая длинным мундштуком по краю хрустальной пепельницы. В воздухе висел аромат турецкого кофе и дорогих сигарет.
Мать выглядела по-настоящему озабоченной. Не той, светской озабоченностью, когда обсуждают провальный приём или неудачное платье знакомой, а животной тревогой женщины, которая чувствует, что почва уходит из-под ног.
— Наконец-то, — выдохнула Фирдевс, увидев дочь. — Бихтер, что происходит?
— Доброе утро, мама, — холодно улыбнулась дочь. — И тебе прекрасного дня.
Она села напротив, тщательно выпрямив спину, словно опираясь на невидимый стальной стержень.
— Брось этот тон, — раздражённо отмахнулась Фирдевс. — Ты видела счета? Аднан заблокировал мою дополнительную карту. Утром позвонили из бутика: платёж не прошёл. Представляешь? Это же унизительно!
Уголки губ Бихтер дрогнули в еле заметной усмешке. Улыбка была холодной как лёд в бокале.
— Тебя волнует только это? Карта? — тихо спросила она.
— Меня волнует наше положение! — Фирдевс подалась вперёд, понизив голос. — Аднан меняется. Ты заметила, как он смотрит?
Она затянулась сигаретой, стряхнула пепел в пепельницу и продолжила:
— Вчера за ужином он был… странным. Слишком спокойным. Слишком довольным собой. А сегодня утром приказал уволить садовника, который работал здесь двадцать лет, только потому, что тот не так подстриг розы. Он зачищает вокруг себя всё, Бихтер.
— Он строит новую империю, — медленно произнесла Бихтер, глядя на блестящие, мясистые листья фикуса. — И в этой империи мы не королевы. Мы подданные.
Она на мгновение закрыла глаза.
— Или наложницы.
Фирдевс застыла. Её цепкий взгляд скользнул по лицу дочери, задержался на плотно сжатых губах, на дрожащих ресницах.
— Что случилось ночью? — почти беззвучно спросила она.
Бихтер промолчала.
Рассказать? Рассказать, как муж нарядил её в мёртвую женщину? Как шептал чужое имя, прижимая к постели?
Фирдевс не поймёт. Для неё брак всегда оставался сделкой. Сделкой, в которой платой были чувства и тело, а наградой — статус и бриллианты.
Она скажет: «Терпи, милая. Ради этого стоит иногда закрывать глаза».
— Ничего особенного, — наконец произнесла Бихтер. — Просто исполнение супружеского долга. Разве не этому ты меня учила?
Фирдевс сузила глаза.
— Ты должна быть умнее, Бихтер. Если Аднан начал показывать зубы, ты должна стать мягче. Ласковее.
Она потушила сигарету и наклонилась ближе.
— Ты должна стать необходимой. Не провоцируй его.
— Я не могу стать ею, мама! — вдруг сорвалось с губ Бихтер.
Голос взвился, превратился почти в крик.
— Я не Инжи! — она с силой вонзила ногти в подлокотник кресла. — А он хочет видеть её. Здесь. В этом доме. В этой постели! Он одевает меня в её тряпки!
В зимнем саду наступила глухая тишина. Слышно было только, как редкие капли конденсата падали с широких листьев на холодную плитку.
Глаза Фирдевс расширились. В них мелькнул настоящий ужас — не за деньги, не за карту, а за нечто гораздо более важное.
Она поняла.
— О боже… — прошептала мать. — Старый извращенец.
Фирдевс поднялась, подошла к дочери и положила руки ей на плечи.
Этот жест нежности был таким редким, что сам по себе стал ударом.
— Слушай меня, — голос зазвучал жёстко, по-деловому. — Если он играет в эту игру, ты должна играть лучше. Стань Инжи, если ему так нужно.
Она чуть сильнее сжала плечи дочери.
— Но ты стань той Инжи, которая будет вертеть им, как собачкой. Используй это.
— Я не могу, — Бихтер резко отдёрнула плечи, сбрасывая материнские руки. — Меня тошнит от этого дома. От этих стен. От его памяти.
— А куда ты пойдёшь? — безжалостно спросила Фирдевс, снова садясь. — К Бехлюлю?
Имя прозвучало как грязное ругательство.
— Он тоже в ловушке, — горько усмехнулась Бихтер. — Мы все здесь замурованы заживо.
В этот момент стеклянная дверь зимнего сада распахнулась.
На пороге появилась Нихаль.
Спортивный костюм мягкого оттенка, белые кроссовки, волосы собраны в высокий хвост. От неё веяло свежестью, молодостью и какой-то нарочитой энергией, которая резко диссонировала с густой, тяжёлой атмосферой комнаты.
— А, вот вы где! — звонко воскликнула она. — Бихтер, ты не забыла? Сегодня едем выбирать обои для новой комнаты! И мебель!
Она всплеснула руками, словно девочка.
— Бехлюль уже ждёт в машине.
Нихаль буквально сияла. Этот свет был выученным, натянутым, как улыбка ведущей на телевидении — но оттого ещё более слепящим.
— Я не поеду, — спокойно ответила Бихтер.
— Папа просил тебя помочь мне, — мгновенно изменился тон Нихаль. Улыбка осталась, но стала жёсткой, стальной. — Он сказал, что у тебя безупречный вкус.
Она чуть склонила голову набок.
— И что тебе полезно… отвлечься. Ты ведь не хочешь расстраивать папу?
Бихтер посмотрела на падчерицу. Когда-то в этих глазах жили наивность и искренняя преданность. Теперь в глубине поблёскивала та же властность, что и во взгляде Аднана. Нихаль училась быть хозяйкой. Хозяйкой дома. Хозяйкой мужа. Хозяйкой мачехи.
— Хорошо, — процедила Бихтер сквозь зубы. — Я поеду.
Поездка в машине напоминала похороны, на которых кто-то по ошибке включил весёлую музыку.
За рулём сидел Бешир. Спина прямая, плечи напряжены, руки крепко сжимают кожаный руль. Он не смотрел в зеркало заднего вида, но Бихтер чувствовала: каждый их жест, каждое слово он впитывает как губка.
Нихаль устроилась на заднем сиденье посередине, аккуратно разделив Бихтер и Бехлюля, словно надзиратель, рассаживающий заключённых. Она щебетала без умолку, голос звенел, как серебряная ложечка о фарфоровую чашку.
— Я думаю, стены должны быть персиковыми. Или, может быть, светло-голубыми?
Она повернулась к Бехлюлю.
— Бехлюль, тебе нравится голубой?
Он смотрел в окно. Лицо осунувшееся, серое, будто на него надели тонкую маску утомлённого благополучия. Тёмные очки прятали глаза, но Бихтер знала: за стеклом прячется пустота.
— Мне всё равно, Нихаль, — глухо отозвался он.
— Ну как может быть всё равно?! — она капризно толкнула его плечом. — Это же наше гнёздышко! Наше пространство любви!
Нихаль резко повернулась к мачехе:
— Бихтер, скажи ему!
Бихтер медленно повернула голову, разглядывая профиль Бехлюля.
На секунду ей показалось, что он сжал челюсти.
— Бехлюль прав, — ровно произнесла она. — Цвет стен не имеет значения, если внутри пусто.
Нихаль оборвала фразу. Щёки мгновенно покрылись красными пятнами.
— Внутри не пусто! — сорвалась она на визг. — У нас всё прекрасно! Просто Бехлюль устал. Он много работает!
— Работает? — переспросила Бихтер, уголок губ чуть дрогнул. — Кем? Манекеном в витрине твоего отца?
Машина резко дёрнулась — Бешир слишком резко нажал на тормоз, пропуская пешехода. По салону пронеслась волна напряжения.
— Хватит! — вдруг рявкнул Бехлюль.
Он сорвал с лица очки. Глаза покрасневшие, воспалённые, как после бессонной ночи и дешёвого алкоголя.
— Хватит меня делить, обсуждать и планировать за меня мою жизнь! Я живой человек, чёрт возьми!
Нихаль вжалась в спинку сиденья, плечи поникли.
— Ты кричишь на меня… — прошептала она, и в голосе зазвенели слёзы. — Ты никогда на меня не кричал. Это она виновата!
Пальцы дрогнули, и она яростно ткнула в сторону Бихтер:
— Она тебя накручивает! Она всегда всё портит!
— Я просто сказала правду, — равнодушно пожала плечами Бихтер. — Правда иногда звучит неприятно, милая.
Остаток пути все ехали в давящей тишине. Слышно было только, как шины шуршат по мокрому асфальту, да редкий вздох Нихаль.
В мебельном салоне стало ещё тяжелее.
Кондиционеры гудели, воздух был пропитан запахом свежего дерева, лака и дешёвого кофе из автомата. В витринах блестели стеклянные кромки столиков, мягкий свет ламп падал на идеально застеленные кровати.
Нихаль металась между витринами, как белка в колесе: то всплеснёт руками у одной кровати, то уже тянет Бехлюля к другой. Пыталась играть роль счастливой молодой жены, но в каждом движении проскальзывала нервная, рваная истеричность.
— Смотри, Бехлюль! Эта кровать — королевского размера! Нам будет так удобно… — она осеклась, бросив быстрый взгляд на Бихтер.
Бихтер стояла у отдела детской мебели. Она не смотрела на роскошные супружеские ложа. Её взгляд был прикован к небольшой, изящной колыбели из белёного дерева с резными бортиками и нежным балдахином.
Примета… — всплыл в памяти голос Аднана. — Сначала колыбель. Потом ребёнок.
В нос ударил лёгкий запах свежей краски, перемешанный с ванилью от ароматизатора. Колыбель казалась пугающе пустой.
Бехлюль подошёл почти неслышно, встал рядом.
— Зачем ты так с ней? — тихо спросил он, не глядя на Бихтер. — Она же… ребёнок.
— Она не ребёнок, Бехлюль, — ответила Бихтер, не отрывая взгляда от крохотной постели. — Она женщина, которая держит тебя за горло. И сжимает пальцы всё сильнее.
Она чуть повернула голову.
— Ты чувствуешь?
— Я задыхаюсь, — выдохнул он едва слышно.
В этих двух словах прозвучало столько безысходной боли, что Бихтер на мгновение захотелось протянуть руку и коснуться его ладони.
— Мы все задыхаемся, — прошептала она. — Аднан перекрыл нам кислород. Он сошёл с ума, Бехлюль. По-настоящему.
— О чём ты? — он повернулся к ней всем корпусом.
Бихтер встретила его взгляд.
— Он хочет сделать из меня Инжи. Не в переносном смысле. Вчера заставил надеть её копию.
Губы дрогнули.
— Он называет меня её именем. Если я рожу ему ребёнка… он заберёт его и отдаст на воспитание призраку.
Лицо Бехлюля побелело. Пальцы, сжавшие край витрины, побелели от напряжения.
— Он болен, — выдохнул он. — Нам надо бежать. Бихтер, я серьёзно.
Он говорил быстро, почти шёпотом:
— У меня есть немного денег, я откладывал… Мы можем уехать сегодня же. Прямо сейчас. Выйдем через чёрный ход, возьмём такси, в аэропорт…
В его глазах вспыхнула безумная надежда — мальчишеская, отчаянная, почти трогательная в своей наивности.
— А документы? — устало спросила она. — Аднан забрал мой паспорт. Сказал, для переоформления визы.
Она всмотрелась в его лицо:
— У тебя паспорт с собой?
Бехлюль машинально похлопал по внутреннему карману пиджака, побоку.
Потом замер.
Брови медленно поползли вверх, лицо вытянулось.
— Чёрт… — выдохнул он. — Вчера он попросил его. Якобы для оформления моей доли в компании.
Бихтер тихо, горько рассмеялась.
— Шах и мат, любимый, — произнесла она. — Мы никуда не поедем. Мы собственность.
Она медленно повела рукой в воздухе.
— Инвентарные номера в описи имущества холдинга Зиягил.
— Я найду их! — лихорадочно зашептал он. — Взломаю сейф в его кабинете. Я знаю, где он держит ключи!
— Эй! — звонкий голос Нихаль прозвучал совсем рядом.
Она подошла вплотную, подозрительно переводя взгляд с одного на другого.
— О чём вы шепчетесь?
— Обсуждаем колыбель, — мягко, почти сладко ответила Бихтер и тут же искусственно сменила интонацию. — Бехлюль считает, что для вашего будущего малыша лучше подойдёт классика.
Она повернулась к мужчине:
— Правда, дорогой?
Бехлюль посмотрел на неё с отчаянием и благодарностью, перемешанными в одном взгляде.
— Да… — с трудом выдавил он. — Классика.
Нихаль моментально просияла, забыв о подозрениях.
— Ой, правда? Я тоже так думаю! Давайте купим её прямо сейчас! Пусть стоит и ждёт!
Она всплеснула руками.
— Это будет наш талисман!
Нихаль почти бегом направилась к стойке менеджера оформлять покупку.
Бихтер проводила её взглядом.
Пустая колыбель, купленная для ребёнка, которого ещё нет и, возможно, не будет.
Символ их жизни в этом доме.
К вечеру над Стамбулом спустилось душное, тяжёлое покрывало. Дождь уже закончился, но влажность никуда не делась, и воздух казался влажной, парной. С улицы доносился далёкий гул машин и глухие звуки азана из мечети где-то внизу, ближе к старым кварталам.
Ужин прошёл в натянутой тишине.
Аднан был необычайно бодр. Шутил, рассказывал короткие истории, подкладывал Бихтер лучшие куски, сам подливал в её бокал вино. Вёл себя как человек, уверенный в своей победе, как полководец, который уже просчитал каждый ход и теперь просто наслаждается.
После десерта он поднялся и, постукивая пальцами по спинке кресла, обратился ко всем:
— У меня есть одно объявление.
За столом наступила тишина.
Фирдевс напряглась, крепче сжав тонкую ножку бокала. Нихаль отложила вилку и наклонилась вперёд, в глазах вспыхнул любопытный огонёк — она явно ожидала приятного сюрприза. Бехлюль упрямо смотрел в стол, словно пытался провалиться в него.
— Я решил, что нашей семье нужно больше времени проводить вместе, — размеренно начал Аднан. — Укреплять связи. Особенно сейчас, когда у нас появилась новая ячейка общества.
Он тепло улыбнулся Нихаль и Бехлюлю.
— Поэтому принято решение. Мы закрываем городской дом на реконструкцию. На всё лето.
— Что? — сорвалось у Бихтер, прежде чем она успела себя остановить.
— Да, дорогая. Ремонт, — спокойно кивнул он. — Я давно это планировал. С завтрашнего дня все переезжаем на нашу ферму в Шиле.
Шиле…
Загородное поместье в глуши, окружённое густым лесом и высоким забором.
Час езды от города, а по ощущениям — другая вселенная. Тишина, запах влажной земли и сосен. И полная изоляция.
— Но папа! — воскликнула Нихаль. — У меня университет! У Бехлюля работа!
— Университет ты закончишь дистанционно, я договорился, — мягко, но непреклонно ответил Аднан. — А Бехлюль будет работать над проектом нового экокомплекса, который мы как раз там и строим.
Он повернулся к племяннику:
— Ему полезно пожить на месте будущей стройки.
Аднан обвёл взглядом всех за столом. Этот взгляд был тяжёлым, властным как у надзирателя в тюрьме, объявляющего о переводе в карцер.
— Это не обсуждается. Вещи уже в пути. Прислуга выехала туда днём. Мы выезжаем завтра утром.
— Аднан, это безумие! — не выдержала Фирдевс. — Я не могу жить в глуши! У меня встречи, комитет по благотворительности, фонд…
— Тебе тоже полезен свежий воздух, Фирдевс, — его голос стал ледяным. — И, кстати, я пересмотрел твои расходы. На ферме деньги не понадобятся. Полный пансион.
Лицо Фирдевс побледнело. Она поняла: её лишают последнего рычага — свободы передвижения и финансовой независимости.
— А теперь, — Аднан хлопнул в ладони, как будто подводя итог, — всем спать. Завтра ранний подъём.
Он протянул руку:
— Бихтер, иди ко мне.
Она поднялась. Ноги стали ватными, будто набитые мокрым песком.
Шиле…
Там не будет случайных взглядов соседей, не будет возможности выскочить к подруге на кофе, спрятаться в шуме города. Там останутся только он, его безумие и их замкнутый круг.
Она вложила свою холодную ладонь в его тёплую руку.
— Спокойной ночи, дети, — бросил Аднан, уже ведя её к лестнице.
Они поднялись наверх. Он не отпускал её руки ни на секунду, сжимая крепко, по-хозяйски, словно напоминая, кому она принадлежит.
Когда вошли в спальню, Бихтер сразу увидела это. Посреди комнаты, на месте кофейного столика, стоял портновский манекен, обтянутый чёрным бархатом.
На нём — вечернее платье.
Не сорочка. Настоящее платье.
Тёмно-изумрудный бархат мягко переливался в свете бра, каждый его изгиб был расшит мелким жемчугом. Это было то самое платье с портрета Инжи, где первая жена Аднана стояла в саду, чуть задрав подбородок, с холодной улыбкой на тонких губах.
Бихтер отшатнулась, будто её ударили.
— Что это? — голос прозвучал чужим.
— Я заказал весь гардероб, — спокойно ответил Аднан, запирая дверь на ключ.
Щелчок замка отозвался в висках выстрелом.
— Ты будешь носить всё это, Бихтер. Я хочу видеть тебя такой каждый день. Хочу вернуть время, когда я был счастлив.
Он подошёл ближе, взял её за плечи и мягко развернул к манекену лицом.
— Смотри. Разве оно не прекрасно? Завтра на ужин ты наденешь его.
— Ты сумасшедший, — выдохнула она.
— Нет, дорогая, — он чуть улыбнулся. — Я просто мужчина, который любит свою жену. И хочет, чтобы она была идеальной.
В этот момент дверь на балкон резко распахнулась от порыва ветра.
Шторы взметнулись, будто два серых крыла, в комнату ворвался прохладный воздух, донёс запах мокрого камня и далёкого моря.
Аднан раздражённо поморщился.
— Чёрт, забыл закрыть.
Он отошёл к балкону.
Бихтер осталась стоять перед манекеном. Взгляд скользнул по комнате и остановился на небольшом столике сбоку.
На нём лежала раскрытая папка.
Это были нерабочие документы. Ровные стопки листов, аккуратные печати, клише частных клиник.
Медицинские заключения. Справки. Результаты анализов. Сверху лист с логотипом частной гинекологической клиники. Двухлетняя давность.
Имя пациентки: Бихтер Йёреоглу.
Диагноз: «Прерывание беременности. Осложнения. Вероятность вторичного бесплодия — 90%.»
Мир на секунду перестал существовать.
Она никогда не была беременна от Аднана. Этот аборт… давний, почти вычеркнутый из памяти, тайный грех, о котором не знала даже мать.
Мимолётная связь, глупость, которую она заперла в самом дальнем ящике памяти.
Откуда?
— Ты что-то нашла? — голос Аднана прозвучал прямо за спиной.
Бихтер медленно обернулась. В пальцах она сжимала тонкий листок — так сильно, что бумага смялась.
Аднан стоял, прислонившись к косяку балконной двери. Ветер чуть растрепал его волосы. Он улыбался. Улыбка было мягкой, почти нежной — и оттого страшной.
— Я всё знаю, Бихтер, — тихо сказал он. — Знаю про аборт. Знаю, что ты «пустая».
Он чуть наклонил голову.
— Что не можешь подарить мне детей.
Он сделал шаг вперёд.
— Но это не важно, — продолжил он тем же ровным голосом. — Потому что у нас всё равно будет ребёнок.
— Что?.. — губы дрогнули, но голос почти не прозвучал.
— Нихаль, — просто произнёс Аднан. — Нихаль родит нам ребёнка. От Бехлюля.
Он говорил спокойно, словно обсуждал очередной семейный ужин.
— А воспитывать его будем мы. Ты станешь ему матерью. Той матерью, которой не смогла стать.
Бихтер попятилась.
Спина наткнулась на манекен.
Жёсткий бархат платья мертвецы холодным пятном упёрся в лопатки.
— Ты хочешь забрать ребёнка Нихаль? Своего внука? — прошептала она.
— Я хочу наследника, — жёстко ответил он. — И я его получу.
В его глазах не было сомнений.
— А ты… ты будешь послушной. Потому что, если захочешь помешать, этот документ, — он кивнул на смятый листок, — окажется на столе у журналистов. И все узнают, что «непорочная» Бихтер Зиягил убила своего ребёнка ещё до брака.
Он подступил почти вплотную, вырвал бумагу из её пальцев и аккуратно вложил в папку.
— Твоя репутация будет разрушена, — продолжал он спокойно. — Твоя мать останется без копейки. Умрёт в нищете и позоре.
Аднан закрыл папку: как ставят точку в приговоре. Подошёл ближе, наклонился к самому уху.
— Добро пожаловать в ад, любимая, — прошептал он и щёлкнул выключателем.
Комната погрузилась во тьму.
В этой густой темноте силуэт манекена в платье Инжи казался третьим живым существом в комнате. Молчаливым свидетелем, который дождался своего часа и терпеливо ждал, когда живая женщина окончательно уступит место призраку.