Серебряная свадьба - глава 3 (финал)
Утро юбилея выдалось солнечным. Впервые за неделю небо очистилось от туч, и октябрьское солнце заливало кухню золотым светом. Красиво. Как по заказу. Как будто сама природа решила подыграть – создать идеальные декорации для финального акта.
Я встала раньше всех. Не спалось – ворочалась всю ночь, считала часы до рассвета. А когда первые лучи пробились сквозь шторы, поняла – больше ждать не могу. Встала, накинула халат, спустилась на кухню.
Теперь стояла у окна с чашкой кофе и смотрела на сад. Последние листья на липах горели рыжим и красным – прощальный салют осени. Завтра их уже не будет. Ветер сорвёт, дождь прибьёт к земле. Завтра деревья станут совсем голыми.
Завтра. Интересно, каким будет моё завтра? Что я буду чувствовать, когда проснусь в этом доме одна? Страх? Облегчение? Пустоту?
Не знаю. И, наверное, не важно. Важно только то, что сегодня – последний день лжи.
– Мам, с праздником!
Антон появился в дверях – заспанный, в футболке и спортивных штанах. Подошёл, обнял меня, чмокнул в макушку.
– Спасибо, родной.
– Двадцать пять лет – это серьёзно. Я горжусь вами.
Горжусь. Если бы ты знал.
– Папа ещё спит?
– Нет, он в кабинете. Сказал, нужно пару звонков сделать.
Звонков. Наверное, Каринке. Наверное, объясняет, что планы немного сдвигаются. Что жена ведёт себя странно. Что нужно подождать ещё немного.
Подожди, Каринка. Подожди. Скоро узнаешь, чем всё закончилось.
– Во сколько ресторан? – спросил Антон, наливая себе кофе.
– В восемь. Времени много.
– Отлично. Тогда я в душ и погуляю немного. Соскучился по нашему району.
Он ушёл, и я осталась одна. Снова одна. Как все эти дни.
Папка лежала в машине. Я проверила её утром – всё на месте. Сорок страниц. Фотографии, переписка, билеты, черновик доверенности. Всё, что нужно, чтобы разрушить иллюзию.
Сегодня вечером.
Я допила кофе и пошла готовиться. День предстоял длинный.
***
Около полудня Гена спустился вниз. Выбритый, свежий, в хорошем настроении. Как будто ничего не происходит. Как будто не было того ночного звонка, не было моих слов у Громова, не было его паники.
– С юбилеем, дорогая, – сказал он и протянул мне коробочку. Бархатную, тёмно-синюю. Дорогую.
Я открыла. Серьги. Бриллианты в белом золоте. Красивые, изящные – две капли света, которые поймали солнце из окна и разбросали радуги по потолку.
– Спасибо, – сказала я.
– Двадцать пять лет, – он улыбнулся. Той самой улыбкой, которой улыбался мне всю жизнь. Тёплой, открытой, любящей. – Серебряная свадьба. Это надо отметить.
Отметим. Обязательно отметим. Только не так, как ты планировал.
Я надела серьги, посмотрела в зеркало. Блестят. Играют на свету. Действительно красивые. Наверное, стоят целое состояние.
Интересно, он покупал их до того, как узнал об отозванных доверенностях, или после? Попытка задобрить? Или просто часть спектакля – последний подарок перед побегом?
Впрочем, какая разница. Серьги останутся мне. Как и всё остальное.
– Красиво, – сказал он, стоя за моей спиной. Его руки легли мне на плечи. – Тебе идёт.
Я смотрела на его отражение в зеркале. На его улыбку. На его глаза – тёплые, внимательные. Актёр. Хороший актёр. Двадцать пять лет играл любящего мужа – и я верила каждому слову. Каждому жесту. Каждому взгляду.
А он в это время планировал. Считал. Готовил пути отступления.
– Спасибо, – повторила я.
Он наклонился, поцеловал меня в шею. Я не отстранилась. Не вздрогнула. Просто стояла и ждала, когда он отойдёт.
– Я поеду в офис на пару часов, – сказал он. – Вернусь к шести, переоденусь – и в ресторан.
– Хорошо.
Он ушёл. Хлопнула дверь, зарычал мотор, зашуршали шины по гравию. Тишина.
Я сняла серьги и положила обратно в коробочку. Надену вечером. Для полноты картины.
***
День тянулся медленно. Я пыталась читать – не получалось. Пыталась смотреть телевизор – раздражал. Пыталась просто сидеть и думать – мысли разбегались.
Около трёх позвонила подруга – Лена, единственный человек, которому я могла бы рассказать. Но не рассказала. Поздравила с юбилеем, пожелала счастья, повесила трубку.
Счастья. Смешное слово. Я думала, что знаю, что это такое. Оказалось – нет.
В пять я начала собираться. Достала из шкафа платье – тёмно-синее, в пол, которое купила специально для этого вечера. Надела, посмотрела в зеркало. Сорок семь лет. Морщинки у глаз, седина на висках. Не девочка. Но и не старуха.
Не кляча.
Я накрасилась – тщательно, как не красилась давно. Тональный крем, тени, помада. Надела серьги – те самые, от Гены. Пусть видит. Пусть думает, что всё хорошо.
Папку я переложила из машины в сумку. Большая сумка, вечерняя – специально выбрала такую, чтобы влезли документы. Сорок страниц. Приговор.
Гена вернулся в шесть, как обещал. Переоделся в костюм, повязал галстук, надел часы – те самые, швейцарские, которые я подарила ему на пятидесятилетие.
– Ты прекрасно выглядишь, – сказал он, увидев меня.
– Спасибо.
– Готовы? Антон! Едем!
Антон спустился – тоже в костюме, непривычно взрослый. Мой мальчик. Скоро ему придётся повзрослеть ещё больше.
Мы вышли из дома втроём. Семья. Счастливая семья, которая едет отмечать серебряную свадьбу.
Последний раз.
***
Ресторан «Империал» встретил нас приглушённым светом и тихой музыкой. Столик в углу, как Гена заказывал – уединённый, с видом на зал. Свечи в серебряных подсвечниках, цветы – белые розы с красными – бутылка шампанского в ведёрке со льдом.
Официант отодвинул стул, я села. Огляделась. Люстры переливаются, скатерти белоснежные, тихо звенят бокалы на соседних столиках. Красиво. Дорого. Как и положено для серебряной свадьбы.
– За вас, – сказал Антон, поднимая бокал. – За двадцать пять лет. За любовь. За семью.
Мы чокнулись. Хрустальный звон – чистый, высокий. Я пригубила шампанское – пузырьки защипали язык. Дорогое шампанское, французское. Гена всегда любил пустить пыль в глаза.
Он улыбался, Антон улыбался. Всё как в кино. Красиво, празднично, фальшиво. Два человека, которые не знают правды, и я – которая знает слишком много.
– Я хочу сказать тост, – Гена встал, откашлялся. Поднял бокал, посмотрел на меня. – За мою жену. За женщину, которая двадцать пять лет была рядом. Которая родила мне сына. Которая поддерживала меня во всём. Которая верила в меня, когда никто не верил.
Он говорил – и я почти поверила. Почти увидела в его глазах что-то настоящее. Он же хороший актёр. Отличный актёр.
Но потом вспомнила. Голос в темноте. Смех. «Старая кляча ничего не заподозрит».
– За тебя, Нина.
Все выпили. Я тоже – механически, не чувствуя вкуса. Шампанское могло быть водой – я бы не заметила разницы.
Ужин длился долго. Закуски, горячее, десерт. Антон рассказывал о работе, Гена слушал, кивал, задавал вопросы. Я молчала. Улыбалась, когда нужно. Отвечала, когда спрашивали. Но внутри – пустота.
Ждала.
Около десяти Гена попросил счёт.
– Поехали домой, – сказал он. – Там ещё шампанское есть. Отметим по-семейному.
По-семейному. Да. Именно так.
В машине было тихо. Антон сидел сзади, смотрел в телефон. Гена вёл машину, насвистывал что-то. Я смотрела в окно на проплывающие огни города.
Скоро. Уже скоро.
***
Дома Гена открыл шампанское, разлил по бокалам. Мы сели в гостиной – той самой, с камином и фотографиями. Свет приглушённый, уютный.
– За нас, – сказал Гена, поднимая бокал.
– Подожди.
Он замер. Посмотрел на меня с удивлением.
– Что такое?
Я поставила бокал на стол. Медленно, аккуратно. Потом достала из сумки папку.
Сорок страниц. Вся правда.
– Я хочу кое-что показать.
Гена нахмурился. Антон отложил телефон, смотрел на нас с непониманием.
– Мам, что происходит?
– Сейчас узнаешь, – сказала я и положила папку на стол перед Геной.
Он смотрел на неё так, будто это была бомба. Не прикасался. Не открывал.
– Что это?
– Открой.
Пауза. Долгая, тяжёлая. Он смотрел на папку так, будто от неё исходила угроза. Потом взял – медленно, осторожно. Открыл.
Первая страница – фотография. Он и Карина в ресторане. Его рука на её талии. Его улыбка – та самая, которой он улыбался мне двадцать пять лет назад. Та самая, которой улыбался мне сегодня утром.
Лицо Гены побелело. Я видела, как кровь отхлынула от его щёк, как дрогнула рука, держащая папку.
– Откуда это?
– Листай дальше.
Он листал. Медленно, как во сне. Переписка. «Скучаю по тебе, котёнок». «Когда уже? Устала ждать». «Старая кляча ничего не заподозрит». «Люблю тебя, солнце». Билеты на Мальдивы – два билета, два имени. Бронь отеля – Ocean Bungalow with Pool. Черновик доверенности – с местом для моей подписи.
Страница за страницей. Вся его тайная жизнь – разложенная передо мной. Перед нами.
Антон встал, подошёл, смотрел через плечо отца. Я видела, как менялось его лицо – от недоумения к пониманию, от понимания к ужасу. Мой мальчик. Прости, что тебе приходится это видеть.
– Пап, что это? – голос у него дрогнул.
Гена молчал. Смотрел на бумаги, и я видела, как у него дрожат руки. Сильные руки, которые строили бизнес, подписывали контракты, обнимали меня – дрожали, как у старика.
– Это, – сказала я, – доказательства. Того, что твой отец собирался бросить меня. Обокрасть. Сбежать с любовницей на Мальдивы сразу после нашего юбилея.
– Нина, я могу объяснить...
– Можешь? – Я встала. – Объясни. Объясни, кто такая Карина Смирнова. Объясни, почему ты называешь меня «старой клячей». Объясни, зачем тебе нужна была доверенность с открытой датой.
Он молчал. Открывал рот – и закрывал. Как рыба на берегу.
– Мам, – Антон повернулся ко мне, – ты уверена? Может, это ошибка...
– Никакой ошибки, сынок. Я слышала его разговор по телефону. Три дня назад. Ночью. Он говорил с ней. Называл меня клячей. Обсуждал, как вывести деньги.
Антон посмотрел на отца. Долго, тяжело.
– Пап?
Гена наконец поднял глаза. Посмотрел на меня – и в его взгляде не было ни раскаяния, ни стыда. Только злость.
– Ты рылась в моих вещах, – сказал он. – В моём компьютере. Ты...
– Пароль – дата нашей свадьбы, – перебила я. – Двадцать пять лет назад ты выбрал эту дату, потому что она много для тебя значила. Или так ты говорил.
Он вздрогнул. Понял, что попался. Что отпираться бессмысленно.
– Нина, послушай...
– Нет, – сказала я. – Это ты послушай. Двадцать пять лет я была хорошей женой. Готовила. Убирала. Растила твоего сына. Вела твою бухгалтерию. Подписывала твои документы. Доверяла тебе.
Я подошла к камину, взяла свадебную фотографию. Посмотрела на неё – на молодых, глупых, счастливых нас.
– А ты называл меня клячей. Планировал обокрасть. Собирался сбежать с женщиной вдвое моложе.
Я поставила фотографию обратно. Лицом вниз.
– Знаешь, что самое смешное? Ты так и не понял, что этот дом – мой. Ты сам его на меня оформил. Двадцать лет назад, когда прятал активы от налоговой.
Гена побледнел ещё больше. Кажется, он только сейчас осознал масштаб проблемы.
– И доверенности – те самые, которые ты собирался использовать – все отозваны. Уже три дня как. Так что твой гениальный план с кипрским счётом не сработает.
Тишина. Оглушительная, звенящая.
– Собирай вещи, – сказала я. – И уходи.
– Нина...
– Это мой дом. Ты сам его мне подарил. Помнишь? «Чтобы ты знала – я всё ради тебя».
Он встал. Посмотрел на Антона – тот отвернулся. Посмотрел на меня – я не отвела глаз.
– Ты пожалеешь об этом, – сказал он тихо. С угрозой в голосе. С той интонацией, которой разговаривал с подрядчиками, которые его подводили.
– Возможно. Но не сегодня. Сегодня я свободна.
Он постоял ещё секунду – смотрел на меня так, будто видел впервые. Как будто только сейчас понял, что женщина, с которой он прожил двадцать пять лет, – не та, за кого он её принимал. Не кляча. Не дурочка. Не марионетка в его руках.
Потом развернулся и пошёл наверх. Тяжёлые шаги по лестнице. Хлопанье дверей. Звук выдвигаемых ящиков.
Я стояла в гостиной и слушала. Странное чувство – как будто смотришь фильм про чужую жизнь. Как будто всё это происходит не со мной.
Антон сидел на диване, уставившись в пол. Плечи опущены, руки сцеплены. Мой мальчик. Мой взрослый, сильный мальчик – раздавлен.
– Мам, – сказал он наконец, – я не знал. Честное слово, не знал.
– Я тоже не знала, сынок. До трёх дней назад.
Он поднял на меня глаза – и я увидела в них слёзы. Не детские слёзы обиды – взрослые слёзы боли. Слёзы человека, который только что потерял отца. Не физически – хуже. Потерял образ, в который верил всю жизнь.
Я села рядом, обняла его. Как тогда, когда он был маленьким и боялся грозы. Как тогда, когда впервые разбил коленку. Как тогда, когда девочка из класса не захотела с ним дружить.
– Всё будет хорошо, – сказала я. – Мы справимся.
– Как он мог? – прошептал Антон. – Как он мог так с тобой?
Я не знала ответа. Да и был ли он?
Через полчаса Гена спустился с чемоданом. Большим, чёрным – тем самым, с которым мы ездили в отпуска. В Грецию, в Италию, в Испанию. Счастливые семейные отпуска.
Я стояла в прихожей, смотрела, как он надевает пальто. То самое пальто, в котором приходил домой каждый вечер. В котором целовал меня в щёку перед сном.
– Ключи, – сказала я.
Он помедлил. Посмотрел на связку в руке – как будто не мог поверить, что должен её отдать. Потом положил на тумбочку. Звякнул металл.
– Нина, – сказал он, – мы можем поговорить. Позже, когда остынем. Я... я всё объясню.
– Нет. Не можем.
Что ты объяснишь? Что любил её? Что устал от меня? Что двадцать пять лет были ошибкой?
Или будешь врать? Снова врать, как врал все эти месяцы?
Он открыл дверь. Холодный октябрьский воздух ворвался в дом – пахло прелыми листьями и дождём.
– Прощай, Гена.
Он посмотрел на меня – долго, тяжело. Потом вышел и закрыл дверь за собой.
Я стояла и слушала, как его шаги удаляются по дорожке. Как хлопает дверца машины. Как заводится мотор. Как шуршат шины по гравию.
Потом – тишина.
Я повернула замок. Дважды.
***
Антон уехал на следующее утро. Обнял меня, пообещал звонить каждый день.
– Ты справишься, мам, – сказал он. – Ты сильная.
– Я знаю.
Проводила его до такси, помахала рукой. Потом вернулась в пустой дом.
Пустой. Впервые за двадцать пять лет – по-настоящему пустой.
Я прошла по комнатам. Кухня, где мы завтракали втроём. Гостиная, где стоят фотографии – я перевернула все, кроме тех, где был Антон. Кабинет – его кабинет, из которого он звонил Каринке той ночью.
Постояла на пороге. Посмотрела на кресло, на стол, на ноутбук, который он забрал.
Потом закрыла дверь.
Спустилась на кухню, сварила кофе. Привычные движения – кофеварка, чашка, сахар. Руки помнят, голова пустая.
Села у окна.
За стеклом – октябрьский сад. Голые деревья, опавшие листья. Всё закончилось. Лето, осень, двадцать пять лет брака. Закончилось – и началось что-то новое. Что-то, чему я пока не знаю названия.
На столе всё ещё стояли розы. Те самые, которые Антон привёз мне позавчера – огромный букет, красные и бордовые, уже начинающие увядать.
Я смотрела на них и не знала, что делать. Выбросить? Оставить? Они же ни в чём не виноваты – просто цветы. Просто красивые цветы, которые не знают, какую роль им назначили.
Оставила. Пусть стоят. Пусть напоминают. О том, каким мог быть этот день – и каким он стал.
Я отпила кофе. Горький, крепкий – такой, как я люблю. Гена всегда морщился, когда я варила такой. Говорил – слишком крепкий, так сердце посадишь.
Теперь буду варить, какой хочу. Каждый день.
Странная мысль. Маленькая, глупая – а почему-то важная. Буду варить кофе, какой хочу. Буду смотреть фильмы, какие хочу. Буду ложиться спать, когда хочу. Двадцать пять лет я подстраивалась под другого человека. Теперь – только под себя.
Двадцать пять лет. Четверть века. Половина моей жизни.
Закончилось.
Но – странное дело – я не чувствовала горя. Не чувствовала потери. Только облегчение. Огромное, всепоглощающее облегчение – как будто с плеч сняли камень, который я несла так долго, что забыла о его существовании. Камень из обязательств, ожиданий, притворства. Камень из «надо» и «должна». Камень из чужой жизни, которую я жила все эти годы.
Теперь – свободна.
Старая кляча.
Нет. Свободная женщина. Сорок семь лет. Свой дом. Своя работа. Сын, который любит. Жизнь впереди – может быть, ещё сорок лет. Может, больше.
А настоящая жизнь – она только начинается.
Я допила кофе и улыбнулась. По-настоящему, впервые за долгое время. Не вежливая улыбка для мужа. Не притворная улыбка для сына. Настоящая – моя.
За окном светило солнце. Октябрьское, холодное – но всё равно солнце. Всё равно свет.
Я встала, подошла к окну. Положила ладонь на стекло – холодное, гладкое.
Новый день. Новая жизнь.
И я готова.