До серебряной свадьбы оставалось три дня. Я стояла у плиты и помешивала соус, а за окном кухни догорал октябрь – последние жёлтые листья липли к стеклу, и мне казалось, что они машут на прощание. Двадцать пять лет. Четверть века с одним человеком. С Геной.
– Нина, ты дома? – голос мужа донёсся из прихожей.
– На кухне!
Он появился в дверях – всё такой же крупный, уверенный, в хорошем пальто и с портфелем из дорогой кожи. Строительный бизнес приносил стабильный доход, и Гена никогда не экономил на себе. Впрочем, на мне тоже – надо отдать ему должное.
– Вкусно пахнет, – он подошёл, поцеловал меня в щёку. Привычный жест. Автоматический. Как закрыть дверь или повесить пальто.
Я смотрела, как он моет руки, как ослабляет узел галстука. Пятьдесят два года, а выглядит моложе. Виски только начали серебриться, спина прямая, взгляд цепкий. Деловой человек. Хозяин жизни.
– Устал? – спросила я.
– Как собака. Объект сдаём через неделю, а там ещё коммуникации не подключены.
Он сел за стол, и я поставила перед ним тарелку. Двадцать лет я веду бухгалтерию его компании. Знаю каждый объект, каждый договор, каждую копейку, которая входит и выходит. Иногда мне кажется, что я знаю его бизнес лучше, чем он сам.
– Про субботу не забыл? – спросила я, садясь напротив.
– Какую субботу?
– Гена.
Он поднял глаза от тарелки. Секунда растерянности – и тут же улыбка.
– Шучу. Двадцать пять лет, Ниночка. Разве такое забудешь?
Разве забудешь. Я улыбнулась в ответ, хотя что-то царапнуло внутри. Может быть, та секунда паузы. Может быть, то, как он отвёл глаза.
– Я заказал столик в «Империале», – добавил он. – На восемь вечера. Как ты любишь.
– Спасибо.
Мы поужинали в тишине. Раньше за столом всегда был Антошка – наш сын, наш общий смысл, наш бесконечный повод для разговоров. Теперь он в Питере, работает, строит свою жизнь. Звонит раз в неделю, иногда реже. Я не виню его. Так и должно быть.
После ужина Гена ушёл в кабинет – «разобрать почту». Я осталась на кухне, мыла посуду и думала о том, что двадцать пять лет – это много. Это целая жизнь. Треть её точно. И за эту треть можно привыкнуть к чему угодно. К автоматическим поцелуям. К ужинам в тишине. К тому, что муж всё чаще сидит в кабинете до полуночи.
Я вытерла руки и посмотрела в окно. Фонарь освещал нашу подъездную дорожку, припаркованный «Мерседес» Гены, аккуратно подстриженные кусты. Хороший дом. Большой, двухэтажный, с участком в пятнадцать соток. Формально – мой. Гена оформил его на меня ещё в двухтысячных, когда прятал активы от налоговой. «Так надёжнее, Ниночка. Мало ли что». Я тогда не спорила. Я вообще редко спорила.
Поднялась наверх, приняла душ, легла с книгой. Читала, но не понимала ни слова – буквы сливались, мысли уплывали куда-то. Около одиннадцати услышала, как Гена поднимается по лестнице. Он заглянул в спальню.
– Ещё не спишь?
– Читаю.
– Я посижу ещё немного. Документы.
– Хорошо.
Он закрыл дверь. Я отложила книгу и уставилась в потолок.
Документы. Всегда документы. Или почта. Или «надо подумать над одним вопросом». А я лежу здесь, в нашей огромной кровати, и жду. Чего? Сама не знаю. Может быть, того, что он придёт, ляжет рядом, обнимет. Как раньше. Как давно.
Я закрыла глаза и попыталась уснуть.
Не получалось. Мысли крутились как заевшая пластинка – одно и то же, по кругу. Двадцать пять лет. Четверть века. Когда мы познакомились, ему было двадцать семь, мне – двадцать два. Он казался таким взрослым, таким уверенным. Начинал свой бизнес – маленькую строительную бригаду, пять человек и один грузовик. Я работала в банке, считала чужие деньги и мечтала о своём доме.
Он подарил мне этот дом. Через десять лет, когда бизнес пошёл в гору. «Это тебе, Ниночка. Чтобы ты знала – я всё ради тебя».
Ради меня. Интересно, когда он перестал делать что-то ради меня? Год назад? Пять? Десять?
Я повернулась на бок и уставилась на тёмное окно. За шторами угадывались очертания деревьев – старые липы, которые росли здесь ещё до нас. Антошка в детстве лазил по ним, однажды упал и сломал руку. Гена тогда так испугался, что сам чуть не поседел. Носил сына на руках две недели, хотя тот уже ходил.
Был ли он тогда другим? Или я просто не замечала?
Сон всё не шёл. Я встала, подошла к окну, отодвинула штору. Луна висела над крышей соседнего дома – круглая, жёлтая, равнодушная. Ей было всё равно, что происходит внизу. Люди женятся, разводятся, любят, предают – а она светит. Как светила тысячи лет до нас и будет светить тысячи лет после.
Вернулась в кровать. Закрыла глаза.
***
Проснулась от духоты. Часы на тумбочке показывали два ночи. Рядом было пусто – Гена так и не пришёл. Я встала, накинула халат и пошла в ванную. Выпила воды прямо из-под крана, посмотрела на своё отражение в зеркале. Сорок семь лет. Не девочка давно. Но и не развалина. Следила за собой, не запускала – привычка ещё с молодости, когда работала в банке и внешний вид был частью профессии.
На обратном пути услышала голос.
Тихий, приглушённый – из кабинета. Гена с кем-то разговаривал по телефону. В два часа ночи.
Я остановилась в коридоре. Дверь кабинета была прикрыта неплотно – полоска света падала на паркет. Сердце почему-то забилось чаще. Глупость, конечно. Рабочий звонок. Может, что-то срочное на объекте.
Но ноги не слушались. Я стояла и слушала.
– Каринка, ну перестань, – голос Гены был мягким, воркующим. Таким он не разговаривал со мной уже много лет. – Всё решено, я же сказал.
Каринка. Женское имя. Уменьшительное, ласковое.
Я прислонилась к стене. Ноги стали ватными.
– Да, после этой дурацкой свадьбы. Три дня потерпи.
Дурацкой свадьбы. Нашей свадьбы. Серебряной.
– Оформлю доверенность на управление активами, выведу на кипрский счёт. Громов поможет, он уже всё подготовил.
Громов – наш юрист. Тот самый, которому я двадцать лет подписывала документы.
– Не волнуйся, старая кляча ничего не заподозрит. Она у меня доверчивая.
Старая кляча.
Я.
Мир покачнулся. Я вцепилась в стену, чтобы не упасть. В горле встал комок, и я прикусила губу до боли – только бы не издать ни звука.
– Конечно, заберу тебя. Мальдивы, как и договаривались. Две недели, а там посмотрим. Может, задержимся.
Он засмеялся. Тихо, довольно.
– Люблю тебя, котёнок. Всё, давай, до завтра.
Я услышала, как он кладёт телефон на стол. Как откидывается в кресле. Как вздыхает – удовлетворённо, спокойно.
И я поняла, что должна уйти. Сейчас. Немедленно. Пока он не вышел и не увидел меня здесь.
Я двинулась к спальне – медленно, осторожно, стараясь не скрипнуть паркетом. Каждый шаг давался с трудом. Тело не слушалось, как будто я шла под водой.
Закрыла дверь спальни. Легла на кровать. Уставилась в потолок.
Двадцать пять лет. Старая кляча. Доверчивая.
Слёзы не шли. Внутри было пусто, как в доме, из которого вынесли всю мебель. Только стены остались – голые, белые, гулкие.
Каринка. Кипрский счёт. Мальдивы. Громов уже всё подготовил.
Я лежала и смотрела в темноту. Думала о том, какая я дура. Все эти вечера в кабинете, все эти «документы» и «почта» – а я верила. Как последняя идиотка верила.
Потом злость начала подниматься откуда-то из живота – горячая, густая, незнакомая. Я редко злилась. За двадцать пять лет научилась не злиться – проще согласиться, проще уступить, проще быть хорошей женой.
Но сейчас злость была такой сильной, что я сжала кулаки под одеялом.
Старая кляча.
Нет. Не кляча. Главный бухгалтер его компании. Двадцать лет стажа. Каждая копейка – через меня. Каждая доверенность – с моей подписью.
И тут я поняла одну простую вещь.
Он хочет вывести активы? Оформить доверенность на управление? Громов уже всё подготовил?
Но доверенности на вывод активов – все до единой – проходят через меня.
Потому что так устроена его компания. Потому что так он сам захотел когда-то – чтобы жена контролировала финансы, чтобы ни один бухгалтер не мог его обмануть. «Тебе я доверяю, Ниночка. Только тебе».
Я сделала глубокий вдох. Потом ещё один.
Спокойно. Надо думать. Не рыдать, не истерить – думать.
Двадцать лет в бухгалтерии научили меня одному: сначала цифры, потом эмоции. Сначала факты, потом выводы. Сначала документы – потом действия.
Он не знает, что я слышала. Это мой единственный козырь. Пока он думает, что я «доверчивая» – у меня есть время.
Время на что?
Я повернулась на бок и посмотрела на его сторону кровати. Пустую, холодную. Он даже не удосужился прийти лечь рядом.
Где-то около четырёх я услышала его шаги. Дверь скрипнула, матрас прогнулся под его весом. Он не стал включать свет, не стал ничего говорить – просто лёг и через минуту захрапел.
Я лежала рядом с человеком, которого знала двадцать пять лет. С которым родила сына. С которым построила дом – вот этот самый дом, в котором сейчас так тихо и так пусто.
Старая кляча.
Я не заснула до утра.
Лежала и думала. О том, как мы начинали. Как он приносил мне цветы каждую пятницу – не потому что праздник, а просто так. Как мы вместе красили стены в нашей первой квартире, маленькой хрущёвке на окраине. Как он плакал, когда родился Антошка – единственный раз, когда я видела его слёзы.
Когда всё изменилось?
Может быть, когда бизнес вырос и он стал «Геннадием Петровичем». Может быть, когда Антошка уехал в Питер и мы остались вдвоём. Может быть, когда ему исполнилось пятьдесят и он вдруг понял, что молодость ушла.
А может, он всегда был таким. И я просто не хотела видеть.
Под утро я всё-таки задремала – тяжёлым, мутным сном без сновидений. Проснулась от звука будильника. Шесть тридцать. Рядом храпел Гена – безмятежно, спокойно. Как человек с чистой совестью.
Я встала и пошла в ванную. Умылась холодной водой, посмотрела на себя в зеркало. Круги под глазами, серое лицо. Ничего. Замажу. Консилер, тональник – за двадцать пять лет научилась прятать следы бессонных ночей.
Спустилась на кухню. Руки работали сами – кофеварка, тостер, масло из холодильника. Привычные движения. Успокаивающие.
***
Утро пришло серое, промозглое. За окном моросил дождь, и небо было цвета грязной ваты. Я встала раньше Гены – как обычно – и спустилась на кухню. Сварила кофе. Приготовила завтрак. Всё как всегда. Те же движения, те же звуки, тот же распорядок.
Только внутри всё было другим.
Я стояла у окна с чашкой в руках и смотрела на дождь. Капли ползли по стеклу, сливались, разбивались снова. Как мои мысли.
Может, я ослышалась? Может, неправильно поняла?
Каринка. Котёнок. Старая кляча.
Нет. Не ослышалась.
– Доброе утро.
Я обернулась. Гена стоял в дверях кухни – свежий, выбритый, в домашних брюках и рубашке. Улыбался.
– Доброе, – ответила я. Голос не дрогнул. Удивительно.
Он подошёл, налил себе кофе, чмокнул меня в висок. Всё как обычно. Всё как вчера. Как тысячу дней до этого.
– Вкусно пахнет, – сказал он, садясь за стол. – Ты у меня молодец.
Молодец. Старая кляча – молодец.
Я села напротив. Намазала тост маслом. Откусила. Прожевала. Каждое движение требовало усилия, как будто я поднимала гири.
– Гена, – сказала я, – я тут подумала.
– О чём?
– Может, нам дарственную на Антона оформить? На часть активов?
Он поднял глаза от тарелки. Что-то мелькнуло в его взгляде – быстрое, острое.
– С чего вдруг?
– Мало ли что. Он взрослый уже, семью будет создавать. Хочется, чтобы у него была подушка безопасности.
Тишина. Гена смотрел на меня, и я видела, как напряглись мышцы его челюсти.
– Нина, – сказал он медленно, – не лезь не в своё дело.
– Я просто предложила.
– А я просто сказал – не лезь. – Он отодвинул тарелку. – Активы – это моя забота. Твоя забота – следить за тем, чтобы бухгалтерия была в порядке. Больше ничего.
Я молчала. Смотрела на него – на этого человека, которого знала всю взрослую жизнь. Отца моего сына. Мужа.
Предателя.
– Прости, – сказала я тихо. – Я просто подумала о будущем Антона. Забудь.
Он кивнул. Вернулся к завтраку. Через десять минут уехал на работу – как обычно, не обернувшись.
А я осталась сидеть за столом. Долго сидела – может, час, может, больше. Смотрела на его чашку с недопитым кофе, на крошки от тоста, на пустой стул напротив.
Значит, всё правда.
Его реакция была ответом. Если бы не было никакой Каринки, никакого кипрского счёта – он бы просто посмеялся. Сказал бы что-нибудь вроде «ну ты придумала, какая дарственная». А он взорвался. Испугался.
Значит, есть чего бояться.
Я встала и пошла наверх. В его кабинет.
Ноутбук стоял на столе – серебристый, тонкий, запароленный. Гена никогда не оставлял его открытым. Всегда блокировал экран, даже если выходил на минуту.
Я села в его кресло. Кожа была ещё тёплой – он сидел здесь сегодня утром, проверял что-то перед уходом.
Открыла крышку ноутбука. Экран засветился, требуя пароль.
Шесть цифр. Я знала, какие.
Двадцать пятого августа тысяча девятьсот девяносто девятого года мы расписались. 250899. Он использовал эту дату везде – пароль на телефоне, пин-код карты, код от сигнализации. Двадцать пять лет, а он так и не сменил. Романтик.
Я набрала цифры. Экран мигнул – и открылся.
Двадцать пять лет, а он так и не понял, что я всё вижу.
Руки чуть дрогнули, когда экран открылся. Рабочий стол – папки, ярлыки, фотография нас с Антошкой на заставке. Старая фотография, лет десять назад. Тогда мы ещё улыбались по-настоящему.
Почта была открыта. Я начала просматривать – быстро, методично, как делала это тысячи раз с рабочими документами. Сердце стучало где-то в горле, но руки не дрожали. Странное ощущение – как будто я раздвоилась. Одна часть меня кричала, плакала, хотела разбить этот ноутбук об стену. Другая – спокойно листала письма, искала доказательства.
Бухгалтер победил.
Первое письмо – от Громова. «Геннадий Петрович, доверенность подготовлена, жду вашу подпись и подпись Нины Александровны. Как договаривались, с открытой датой».
Второе – бронь в отеле. «Four Seasons Resort Maldives at Landaa Giraavaru. Номер: Ocean Bungalow with Pool. Гости: Mr. Gennadiy Volkov, Ms. Karina Smirnova. Даты: 28 октября – 11 ноября».
Две недели. На Мальдивах. С Кариной Смирновой.
Через три дня после нашей серебряной свадьбы.
Я закрыла письмо и открыла папку «Документы». Там была вложенная папка без названия – просто точка. Скрытая.
Внутри – фотографии.
Каринка оказалась именно такой, какой я её себе представляла. Двадцать семь, может двадцать восемь. Длинные тёмные волосы, большие глаза, пухлые губы. На фото она улыбалась в камеру – ярко, победно. Улыбка победительницы. Улыбка женщины, которая знает, что выиграла.
На одном снимке – в бикини на пляже. На другом – в спортивном костюме, видимо, в фитнес-клубе. На третьем – с Геной. Они сидели в ресторане, его рука лежала на её талии. Он смотрел на неё так, как не смотрел на меня уже много лет. С восхищением. С желанием.
Я смотрела на эти фотографии и ничего не чувствовала. Совсем ничего. Как будто разглядывала отчёты по прибыли – сухие цифры, факты, данные. Где-то внутри должна была быть боль, но её не было. Только холодная пустота.
Наверное, это шок. Наверное, потом накроет. Но сейчас – только пустота и странное спокойствие.
Потом нашла переписку.
Мессенджер, отдельное окно. Сотни сообщений за последний год. Я начала читать – сначала последние, потом ушла в глубину.
«Скучаю по тебе, котёнок».
«Когда уже? Устала ждать».
«Скоро. Три дня. Потерпи».
«А она ничего не подозревает?»
«Конечно нет. Двадцать пять лет не подозревала – с чего бы теперь?»
«Ты гений».
«Я знаю».
Год. Целый год он вёл двойную жизнь. Целый год возвращался домой, целовал меня в щёку, ужинал за одним столом – и думал о ней. О Каринке. О котёнке.
Я читала и читала. Сообщение за сообщением. Он называл её «солнце», «котёнок», «любовь моя». Обещал, что они начнут новую жизнь. Что он устал от «старого багажа». Что она – лучшее, что с ним случилось.
Старый багаж. Это я.
В самом конце был черновик доверенности. Громов действительно всё подготовил. Генеральная доверенность на управление всеми активами компании. Место для моей подписи – «Н.А. Волкова».
Он собирался подсунуть мне эту бумагу. Наверное, после юбилея, когда я буду расслаблена и благодарна. «Подпиши, Ниночка, это формальность, для налоговой».
И я бы подписала. Как подписывала всё эти двадцать лет.
Доверчивая.
Я открыла ящик стола и достала флешку. Скопировала всё – переписку, фотографии, бронь отеля, черновик доверенности. Потом сделала скриншоты ключевых писем и распечатала их на его же принтере. Тридцать страниц. Тридцать страниц доказательств.
Закрыла ноутбук. Встала. Посмотрела на кабинет – на его кресло, на его книги, на его награды на стене.
Двадцать пять лет.
Я вышла и закрыла дверь.
***
В половине четвёртого я уже сидела в машине у офиса Громова. Папка с распечатками лежала на соседнем сиденье. Флешка – в сумочке. Руки не дрожали. Удивительно – они должны были дрожать, но не дрожали.
Я позвонила заранее и записалась на приём. Секретарша не удивилась – я часто приезжала подписывать документы. Обычное дело.
Громов встретил меня улыбкой – дежурной, профессиональной. Кабинет у него был солидный, как и полагается человеку, который двадцать лет обслуживает состоятельных клиентов. Тёмное дерево, кожаные кресла, дипломы на стенах.
– Нина Александровна, рад вас видеть. Что-то срочное?
– Срочное, – ответила я и села в кресло напротив его стола.
Он нахмурился. Видимо, что-то почувствовал в моём голосе. Или в моём взгляде. За двадцать лет работы с людьми учишься читать лица.
– Я хочу отозвать все доверенности, которые выдавала на имя Геннадия Петровича за последние пять лет.
Пауза. Громов смотрел на меня так, будто я заговорила на китайском. Потом откашлялся, поправил галстук.
– Нина Александровна, я не совсем понимаю. Это какая-то проверка? Или...
– Нет. Это моё решение. Как совладелица активов и как лицо, подписавшее эти доверенности, я имею право их отозвать. Вы же сами мне это объясняли три года назад.
Он откинулся в кресле. Пальцы забарабанили по столу.
– Геннадий Петрович в курсе?
– А это имеет значение?
– Нина Александровна, я не хотел бы становиться между вами и...
– Сергей Витальевич, – перебила я, – за двадцать лет работы с вашей конторой я подписала сотни документов. Ни разу не задала лишнего вопроса. Ни разу не отказала. Сейчас я прошу вас сделать то, что входит в ваши обязанности. Оформить отзыв доверенностей. Это законно. Это моё право.
Он молчал. Смотрел на меня – оценивающе, настороженно.
– Или мне обратиться к другому нотариусу? – добавила я. – Могу уйти прямо сейчас.
– Нет, – сказал он быстро. – Нет, не нужно. Я всё сделаю.
Через час я вышла из его кабинета с пачкой бумаг. Отзыв семи доверенностей на управление активами. Нотариально заверенные копии всех документов из папки – переписка, фотографии, черновик той самой доверенности, которую Гена собирался мне подсунуть.
Громов смотрел на эти копии с лицом человека, который понял, что поставил не на ту лошадь. Ничего не сказал. Молча заверил и выдал.
Умный человек. Понимает, когда нужно отойти в сторону.
Я села в машину и положила папку на колени. Теперь она стала вдвое толще. Сорок страниц. Сорок страниц правды, которую Гена не хотел, чтобы я узнала.
За окном начало темнеть. Октябрьский вечер наползал на город, глотая улицы и дома. Я включила фары и поехала домой.
Домой. В мой дом.
Который он сам на меня оформил.
***
Вечером всё было как обычно. Я приготовила ужин, накрыла на стол, дождалась Гену. Он пришёл около восьми – уставший, хмурый, молчаливый. Что-то, видимо, не заладилось на работе.
Или Громов позвонил.
Но Гена ничего не сказал. Поужинал, выпил коньяку, пожелал спокойной ночи и ушёл в кабинет.
Я поднялась в спальню и легла, но не спала. Лежала и смотрела в потолок. Думала о том, что будет завтра. И послезавтра. И через три дня – в нашу серебряную свадьбу.
Папка с документами лежала в машине, в закрытом бардачке. Флешка – в потайном кармане сумки. Гена ничего не найдёт, даже если будет искать.
Но он не будет. Он уверен, что я – старая кляча, доверчивая дура, которая за двадцать пять лет ни разу не усомнилась.
И в этом – его главная ошибка.
Около полуночи я услышала, как он поднимается по лестнице. Закрыла глаза, притворилась спящей. Он вошёл, лёг рядом, через пару минут захрапел.
Я лежала в темноте и слушала его дыхание. Ровное, спокойное. Дыхание человека, у которого всё под контролем.
Он не знал, что я слышала каждое слово. И не знал, что доверенности на вывод активов – все до единой – больше не действуют.
Завтра он узнает. Или послезавтра. Когда попробует сделать очередной шаг в своём гениальном плане – и упрётся в стену.
А пока – пусть спит.
Я повернулась на бок и посмотрела на его силуэт в темноте. Двадцать пять лет рядом с этим человеком. Двадцать пять лет веры, терпения, любви.
Старая кляча.
Нет. Бухгалтер. Который знает, где деньги.
Серебряная свадьба через два дня. Посмотрим, с чем он придёт.
Странно – я думала, что буду плакать. Думала, что сломаюсь, рухну, не смогу встать. А вместо этого – холодная ясность. Как будто вся моя жизнь до этого была затянута туманом, а теперь туман рассеялся. И я вижу всё как есть.
Двадцать пять лет я была хорошей женой. Готовила, стирала, убирала. Вела его бухгалтерию. Растила его сына. Ждала, когда он вернётся из кабинета. Верила каждому слову.
Хватит.
Теперь моя очередь.
За окном луна спряталась за тучи. Темнота стала гуще, плотнее. Где-то вдалеке залаяла собака, и звук показался мне неожиданно громким в ночной тишине.
Я закрыла глаза. Завтра будет длинный день. Нужно выспаться.
Но сон не шёл ещё долго. Я лежала и слушала, как храпит человек, которого больше не любила. И думала о том, что двадцать пять лет – это очень много времени. Достаточно, чтобы построить жизнь. И достаточно, чтобы её разрушить.
Старая кляча.
Посмотрим, кто здесь кляча.
Вторая часть на доп.редактуре для платформы дзен, скоро опубликую.