Лариса стояла в прихожей с коробкой электрического гриля в руках и понимала: сейчас всё рухнет. Тридцать лет она молчала. Тридцать лет соглашалась с тем, что бедность — это добродетель, а желание жить нормально — предательство каких-то высших идеалов. Но сегодня Геннадий узнает правду. И она почему-то больше не боялась.
А началось всё два месяца назад. В обычном супермаркете.
Геннадий Петрович стоял тогда у кассы с выражением оскорблённого достоинства и старался не смотреть на женщину в норковой шубе, которая выкладывала перед ним гору продуктов: красную рыбу в вакууме, дорогие сыры, экзотические фрукты и блестящие коробки с конфетами. Геннадий презирал это изобилие. Для него оно было символом морального разложения.
— Лариса, у нас хватает? — громко, чтобы слышала «норка», спросил он жену. — Мы не вышли за рамки бюджета?
Лариса, маленькая женщина в потёртом пуховике, торопливо пересчитывала мелочь в ладони. Ей было стыдно. Не за бедность. Ей было стыдно за демонстративность мужа.
— Хватает, Гена, — пробормотала она, выкладывая на ленту пакет самого дешёвого молока, батон «Нарезной», пачку макарон по акции и три сморщенных яблока. — Я всё посчитала.
— Вот и славно. Зато мы никому ничего не должны. Зато спим спокойно.
Они вышли из магазина. Геннадий шёл чуть впереди, гордо неся полупустой пакет. Он работал инженером в конструкторском бюро, которое последние двадцать лет медленно умирало, но никак не могло умереть окончательно. Зарплату там платили с перебоями, небольшую — тысяч двадцать пять, когда платили. Зато Геннадий считал себя хранителем традиций и интеллектуальной элитой.
— Видела ту, в шубе? — спросил он, не оборачиваясь. — Наворовали. Честным трудом на такую рыбу не заработаешь. Я вот смотрю на них и думаю: как им кусок в горло лезет? Это же не еда, это чьи-то слёзы.
— Может, она предприниматель, — тихо возразила Лариса, семеня следом. — Или муж хорошо зарабатывает.
— Предприниматель! — фыркнул Геннадий. — Спекулянты они все. Купи-продай. Ничего не производят, только воздух сотрясают да народ обдирают. Я вот, Лариса, чертежи делаю. Это — реальный продукт. Это — вклад в вечность. А они?
Он махнул рукой с таким отвращением, будто стряхивал грязь.
Дома ужин прошёл в привычной тишине. Лариса отварила макароны и покрошила в них одну сосиску на двоих — остатки вчерашней роскоши. Геннадий ел медленно, тщательно пережёвывая пищу, словно демонстрируя, что ему важен не вкус, а сам процесс поддержания сил для великих свершений.
— Вкусно, — сказал он, вытирая губы салфеткой. — Простая, здоровая еда. Без всяких там глутаматов и консервантов. Ты, Лариса, молодец. Умеешь вести хозяйство. Другая бы уже запилила мужа, требовала бы шубы да моря, а ты у меня понимающая. Знаешь, что не в деньгах счастье.
Лариса молчала. Она смотрела на свою тарелку и думала о том, что у неё порвались последние зимние сапоги. Молния разошлась ещё вчера, и сегодня пришлось скреплять её булавкой, чтобы дойти до работы. Булавка больно колола щиколотку. Она работала библиотекарем на полставки, и её зарплаты — двенадцать тысяч рублей — едва хватало на оплату коммуналки.
— Гена, — осторожно начала она. — Мне сапоги нужны. Те совсем развалились.
Геннадий нахмурился.
— Развалились? Ты же их только... когда мы их покупали? Четыре года назад? Лариса, ну надо же аккуратнее носить. Сейчас такая обувь — одноразовая. Специально делают, чтобы мы потребляли.
— Подошва отклеилась, и молния...
— Ладно, — вздохнул он мученически. — В выходные посмотрю. Может, заклею. Клей «Момент» у меня где-то был. А молнию подожмём плоскогубцами. Потерпи немного. Сейчас на заводе задержка, сам знаешь. Но обещали к марту всё выплатить.
Лариса кивнула. К марту. Сейчас был ноябрь.
Она встала, собрала тарелки и пошла мыть посуду. Горячей воды не было — отключили за долги ещё летом, Геннадий принципиально не хотел платить «грабительские тарифы». Лариса грела воду в чайнике. Руки покраснели от холода, потом — от кипятка. Она смотрела в тёмное окно и думала: неужели так будет всегда?
***
— Ларка, ты с ума сошла? Какие плоскогубцы?
Валя, школьная подруга Ларисы, смотрела на неё круглыми глазами. Они сидели в маленьком кафе, где Валя угощала Ларису чаем с пирожным. Лариса ела пирожное крошечными кусочками, стараясь растянуть удовольствие, и от этого чувствовала себя жалкой.
— Ну, денег нет, — пожала плечами Лариса. — Гена говорит, надо потерпеть.
— Терпеть? Тебе сорок восемь лет! Сколько ещё терпеть? Пока в гроб не ляжешь в стоптанных тапках?
Валя решительно отодвинула чашку.
— Слушай сюда. У меня племянник открыл фирму. Занимаются поставками бытовой химии и товаров для дома. Им нужен человек на входящие звонки. Сидишь дома, принимаешь заказы, вбиваешь в базу. Работа непыльная, но нужно быть на связи с девяти до шести. Оклад пятнадцать тысяч плюс небольшой процент от заказов, которые оформишь.
— Ой, Валь, я не умею продавать, — испугалась Лариса. — Я же библиотекарь. Я с людьми не очень... И Гена скажет, что это спекуляция.
— А ты Гене не докладывай, — отрезала Валя. — Скажи, что в библиотеке премию дали. Или что подработку взяла — тексты редактировать. Он же в твоих книжках не разбирается? Вот и не лезет. Попробуй. Деньги живые, каждые две недели на карту.
Лариса колебалась. Ей было страшно менять привычный уклад, страшно врать мужу. Но потом она вспомнила булавку на сапоге и решилась.
***
Первые две недели Лариса жила как в тумане. Пока Геннадий был на работе, она сидела с ноутбуком, который одолжила у той же Вали, и отвечала на звонки. Оказалось, что ничего сложного в этом нет. Люди звонили, спрашивали, она вежливо отвечала, оформляла заявки. Её спокойный, интеллигентный голос нравился клиентам. Они возвращались именно к ней, просили соединить «с той приятной женщиной».
Когда на карту упали первые деньги — двадцать две тысячи с копейками, — Лариса не поверила своим глазам. Почти две её библиотечные зарплаты. Она сидела и смотрела на экран телефона, и руки у неё дрожали.
Вечером она зашла в магазин. Не в тот, дешёвый, а в мясную лавку через дорогу. Купила четыреста граммов хорошей говядины, свежих овощей, банку приличного кофе и, зажмурившись от собственной дерзости, пачку сливочного масла — не по акции, а того, которое хвалили в передаче по телевизору.
Геннадий, придя с работы, повёл носом.
— Чем это пахнет? Мясом? У нас праздник?
— Премию дали, — быстро сказала Лариса, стараясь не смотреть ему в глаза. — В библиотеке. К юбилею Пушкина.
— А, ну это дело, — одобрил Геннадий. — Культуру надо поддерживать. Гуляш?
— Бефстроганов.
Они сели ужинать. Геннадий ел с аппетитом, макая хлеб в густую подливу.
— Вот видишь, — наставительно сказал он. — Когда деньги честные, они и впрок идут. Вкусно. Не то что у этих нуворишей. У них же всё искусственное, безвкусное. А тут чувствуется — с душой приготовлено.
Лариса промолчала. Ей было приятно смотреть, как он ест, но внутри шевелился неприятный холодок. Она обманывала мужа. Она стала тем, кого он презирал.
***
Через полтора месяца, когда Лариса уже освоилась и племянник Вали повысил ей процент за хорошие показатели, она купила сапоги. Хорошие, кожаные, с натуральным мехом. Они стоили восемь тысяч — дорого по её прежним меркам, но теперь она могла себе это позволить.
Геннадий заметил обновку не сразу, только через неделю, когда они собрались в поликлинику.
— Это что? — он указал пальцем на её ноги.
— Сапоги, Гена.
— Я вижу, что не лапти. Откуда? Мы же не планировали. Я думал, мы старые починим.
— Не починились, — соврала Лариса. — Мастер сказал, восстановлению не подлежат. Пришлось купить. Это недорого, распродажа, последний размер.
Геннадий недоверчиво пощупал кожу.
— Не похоже на дешёвку. Лариса, ты не влезла в долги? Кредиты? Ты же знаешь моё отношение к банкам. Это кабала! Это рабство!
— Нет-нет, что ты. Это с той премии отложила. И ещё подработку взяла — тексты корректирую для одного сайта.
— Корректируешь? — Геннадий немного успокоился. — Ну, это дело достойное. Грамотность нынче упала, кто-то должен за чистотой языка следить. Ладно. Носи. Но смотри — аккуратнее.
***
Лариса втянулась. Работа ей нравилась. Оказалось, что у неё есть деловая хватка. Она запоминала постоянных клиентов, знала, кому что предложить, быстро решала проблемы с доставкой. К Новому году её заработок вырос до сорока тысяч — больше, чем получал Геннадий, когда ему вообще платили.
Холодильник в их квартире преобразился. Вместо одинокой пачки маргарина и банки с прошлогодним вареньем там теперь лежали сыры, нормальная колбаса, йогурты, творог. Лариса купила новую скатерть, яркую, с лимонами. Купила набор кастрюль из нержавейки вместо старых, эмалированных, со сколами.
Геннадий поначалу ел и нахваливал, приписывая изобилие «грамотному распределению ресурсов» и «умению Ларисы экономить». Но чем больше становилось вещей, тем мрачнее он делался.
Однажды вечером Лариса принесла домой электрический гриль. Она давно мечтала готовить мясо и овощи без масла, как показывали в кулинарных программах.
— Это что за агрегат? — спросил Геннадий, встретив её в коридоре.
Он стоял, скрестив руки на груди, в своих старых спортивных штанах с вытянутыми коленями.
— Гриль, Гена. Будем полезную еду готовить.
— Полезную? — он прищурился. — А чем тебе сковородка чугунная не угодила? На ней ещё моя мать готовила, вечная вещь.
— Сковородка старая, всё пригорает. А тут удобно.
— Сколько? — резко спросил он.
— Что сколько?
— Сколько стоит эта штуковина?
— Пять тысяч.
— Пять тысяч?! — Геннадий схватился за сердце. — За кусок железа с проводом? Лариса, ты в своём уме? Откуда у нас такие деньги? Какой корректурой ты столько заработаешь? Ты что, ночами не спишь?
— Гена, успокойся. Я хорошо справляюсь. Мне повысили оплату.
— Оплату? За тексты? Не смеши меня. Там копейки платят, я знаю. Откуда деньги, Лариса?
Он подошёл вплотную, заглядывая ей в глаза.
— Ты что, связалась с чем-то? Может, в пирамиду вступила? Или... — он запнулся. — Или ты набрала микрозаймов?
— Да нет же!
Лариса устало опустила тяжёлую коробку на пол. Врать больше не было сил.
— Я работаю менеджером по продажам. В компании, которая поставляет бытовую химию. Принимаю заказы, оформляю документы.
Повисла тишина. Слышно было, как на кухне капает кран — прокладку Геннадий собирался поменять уже полгода.
— Продаёшь? — тихо, с ужасом переспросил он. — Ты... торгуешь порошком?
— И порошком, и швабрами, и салфетками. Что в этом такого? Люди убираются, им это нужно.
Геннадий отступил от неё, как от прокажённой.
— Ты стала торговкой, — прошептал он. — Моя жена... Библиотекарь... Интеллигентный человек... Впариваешь людям химию. Наживаешься.
— Я не наживаюсь! Я помогаю оформить заказ! Гена, я зарабатываю больше тебя! Мы можем нормально питаться, можем одеться!
— Замолчи! — крикнул он, и лицо его пошло красными пятнами. — Не смей мерить всё деньгами! Ты душу продала! За колбасу, за этот гриль, за тряпки!
— Чем я тебя обидела? Тем, что хочу жить нормально?
— Нормально — это с чистой совестью! А это... — он пнул коробку с грилем ногой, — ...это грязь. Я не буду это есть. Слышишь? Не притронусь к еде, купленной на эти деньги!
Он ушёл в комнату и хлопнул дверью так, что с потолка посыпалась штукатурка.
***
Началась холодная война.
Геннадий демонстративно перешёл на автономное существование. Он покупал себе еду сам — дешёвые пельмени, серые макароны, чай в пакетиках, который оставлял на чашке коричневый налёт.
Лариса готовила себе на гриле куриную грудку с овощами. Запах разносился по всей квартире. Геннадий сидел на кухне, жевал пустой хлеб и смотрел в стену поверх её головы.
— Гена, хватит, — пыталась она заговорить. — Попробуй, вкусно же. Кабачки, перец...
— Я сыт, — отрезал он. — Я не продаюсь за кабачки.
В квартире стало невыносимо. Каждая вещь теперь имела маркер: «честная» или «грязная». Новая штора в ванной — грязная. Старый, протёртый коврик — честный. Лариса купила себе новый халат, махровый, уютный. Геннадий демонстративно отворачивался, когда она проходила мимо.
Однажды в субботу Лариса затеяла генеральную уборку. Заказала в своей же компании набор профессиональных средств и с энтузиазмом отмывала кухню. Плита заблестела как новая. Кафель, который годами был покрыт желтоватым налётом, засиял белизной.
Геннадий вышел из комнаты, налил воды в стакан.
— Воняет, — бросил он. — Химия сплошная. Дышать нечем.
— Это запах чистоты, Гена. Лимон.
— Это запах денег, — он поморщился. — Ты всю квартиру пропитала этим духом. Раньше у нас было бедно, но уютно. Душевно. Мы вечерами Чехова читали. А теперь ты только в телефоне сидишь, заказы свои считаешь.
— А когда мы Чехова читали последний раз? — спросила Лариса, выжимая тряпку. — Лет пять назад? Ты всё время перед телевизором лежишь, политику смотришь и ругаешься.
— Я анализирую! Думаю о судьбах страны! А ты... ты обмещанилась, Лариса. Тебе бы только сытно поесть да на мягком поспать.
Лариса выпрямилась. В резиновых перчатках, с растрёпанными волосами, она вдруг почувствовала такую злость, какой не испытывала за все тридцать лет брака.
— Да, хочу! — сказала она громко. — Хочу на мягком! Хочу вкусно есть! Хочу, чтобы ноги в тепле были! Что в этом плохого? Я не ворую, не обманываю. Я работаю!
— Ты служишь Золотому Тельцу! — Геннадий поднял палец. — И меня пытаешься втянуть. Но я не дамся. Я сохранил себя в девяностые, сохранил в нулевые, и сейчас не сломаюсь.
Он сел на табуретку, приняв позу мученика.
— Я поставил вопрос ребром, Лариса. Долго думал. Я не могу жить с женщиной, у которой другие ценности. Это предательство моих идеалов.
Лариса замерла.
— В каком смысле?
— В прямом. Или ты бросаешь этот свой... бизнес, — он произнёс слово с отвращением, — возвращаешься к нормальной жизни, живём скромно, но честно... Или нам придётся расстаться. Развод. Я не могу дышать одним воздухом с торгашеством.
Лариса смотрела на него. На растянутую майку, на седеющую щетину, которую он ленился брить по выходным, на торжествующее выражение лица. Он был уверен в победе. Знал, что Лариса без него никуда. Что она испугается одиночества, статуса разведёнки. Что она привыкла быть при нём, при его «интеллекте». Ждал, что она сейчас снимет перчатки, заплачет и скажет: «Гена, прости, я всё брошу, только не уходи».
Лариса медленно стянула правую перчатку. Потом левую. Положила их на край раковины. Подошла к столу, где лежал её телефон.
— Гена, — сказала она спокойно. Голос не дрожал. — Я сегодня заказала доставку из ресторана. Роллы и пиццу. Привезут через полчаса.
Геннадий моргнул.
— Что? Ты не слышала? Я ставлю ультиматум!
— Слышала. Просто предупреждаю. Готовить ужин не буду.
— При чём тут роллы?! — голос его сорвался. — Я говорю о разводе! О крушении семьи!
— Да, поняла, — Лариса села на стул напротив. — Ты хочешь развод. Хорошо. Давай разводиться.
Геннадий открыл рот, потом закрыл. Снова открыл.
— Ты... серьёзно? Из-за тряпок? Из-за колбасы? Готова перечеркнуть тридцать лет ради потребления?
— Нет, Гена. Не ради колбасы. Ради того, чтобы никто не смотрел мне в рот и не считал куски. Чтобы не чувствовать себя виноватой за новое бельё. Чтобы не слушать про духовность, когда в доме есть нечего.
— Ах вот как... — он встал, лицо стало каменным. — Значит, маски сброшены. Меркантильная сущность вылезла. Я так и знал. Всегда подозревал, что ты мелка для меня. Не способна понять высокий полёт мысли.
— Наверное, мелка, — согласилась Лариса. — Куда уж мне. Я просто хочу жить. Сейчас. Не в светлом будущем, не в воспоминаниях о прошлом. Сейчас.
— Ну и живи! — рявкнул он. — Живи со своими швабрами! Посмотрим, как запоёшь, когда останешься одна. Кому ты нужна? Кто тебя поддержит?
— Разберусь.
— Я подам заявление завтра же! И квартиру разменяем! Мне моя доля нужна. Куплю домик в деревне, уеду от городской суеты, буду землю возделывать!
— Хорошо, — кивнула Лариса. — Меняем. Согласна.
Геннадий замер в дверях. Ждал, что она одумается. Что это просто бунт, который сейчас утихнет. Но Лариса уже открыла приложение на телефоне и выбирала соус к пицце.
— Ты пожалеешь! — крикнул он. — Приползёшь ко мне, но будет поздно!
Схватил куртку и выскочил из квартиры, громко хлопнув дверью.
***
Лариса вздрогнула от звука, но не встала.
Она сидела и смотрела на сияющую чистотой кухню. На новую скатерть с лимонами. На гриль, который тихонько гудел, разогреваясь.
Внутри было пусто. Но не так, как бывает после потери. Это была пустота вымытой комнаты, которую приготовили для новой мебели.
В дверь позвонили. Курьер.
Лариса пошла открывать. Приняла тёплые коробки, пахнущие сыром и тестом. Расплатилась, оставив щедрые чаевые — просто потому, что могла.
Разложила еду на столе. Открыла коробку с роллами — яркими, красивыми, оранжево-зелёными. Налила в бокал вишнёвого сока.
Геннадий, наверное, сейчас бродит по холодным улицам, упиваясь обидой и праведностью. Вернётся через пару часов, голодный и злой, будет ждать извинений.
Но на этот раз не дождётся.
Лариса взяла палочками кусочек ролла, обмакнула в соевый соус и отправила в рот. Было вкусно. Остро, солёно, чуть сладко. Вкусно до головокружения.
Она прожевала, глотнула сока и вдруг поняла, что впервые за много лет ужинает спокойно. Никто не смотрит с укором. Никто не читает лекций. Никто не портит аппетит.
Потянулась за вторым куском.
— Надо будет шторы в спальне поменять, — сказала она вслух, в тишину. — Куплю плотные. Синие. Бархатные.
И от этой простой мысли стало удивительно легко.
Она придвинула к себе пиццу. Впереди был целый вечер. И целая жизнь — её собственная, ни с кем не делённая. И сапоги у неё теперь были отличные, тёплые, на любой мороз.