РАССКАЗ. ГЛАВА 4
Время, тот самый неумолимый судья и лекарь, было беспощадно в своем движении вперед.
Оно не залечивало раны, а лишь покрывало их слоями новых дней, как речной ил покрывает острые камни.
Пролетел еще один год. Не пролетел — прошагал тяжело, но неостановимо, отмеченный сменой сезонов, ростом ребенка и тихим, невысказанным напряжением между людьми.
Тоня с дочкой теперь могла выйти погулять.
Не просто перебежать от дома к колодцу, а выйти — на улицу, под открытое, щедрое летнее небо.
Воздух был теплым, густым от запаха нагретой травы и цветущего донника.
Светланка, уже не беспомощный сверток, а крепкая, резвая девчушка, семенила своими пухлыми ножками по пыльной дорожке.
Она падала, поднималась, отряхивала ладошки и бежала дальше, не плача — упрямая и мужественная, как и те, кто ее растил.
Тоня следовала за ней взглядом, и в ее сердце, израненном ложью и страхом, расцветала новая, чистая любовь.
Она полюбила эту девочку всем существом, с той материнской жертвенностью, что не спрашивает о крови и происхождении.
Девочка стала ее якорем, ее тихим, светлым оправданием.
Но пришло время, и жизнь потребовала свою дань.
Тоня снова вышла в поле. Сначала робко, оставляя Светланку на бабушку Зину.
Та, сухонькая и мудрая, только кивала: «Иди, иди, справимся. Дите ко мне привыкло».
И справлялись. Работа была та же — тяжелая, монотонная, но теперь у нее был смысл: вечером дома ее ждало теплое, спящее тельце и доверчивые глаза.
Галка, освободившись от груза материнства, казалось, сбросила и последние оковы.
Теперь она могла тайно шептаться с Тоней на работе, уводя ее в тень от жаркого солнца.
Их излюбленное место у ручья под раскидистой калиной теперь видело иные признания.
Листья калины, когда-то хранившие детские секреты, теперь слышали совсем иное.
— Ой, Тонька, ты знаешь, какой Валерка-то красавчик! — Галка, развалившись на траве, щурилась от солнца, а глаза ее горели тем же знакомым, жадным огнем.
— Из города, на грузовике возит. Так крепко обнимает… Я прямо таю в его руках. Как девочка!
Она рассказывала, не смущаясь, смакуя подробности, словно делилась рецептом нового пирога.
Тоня слушала молча, сидя чуть поодаль, обхватив колени.
Ее мысли были далеко — в доме у бабки Зины. «Как она там? Покушала ли? Днем поспала? Не слишком ли ей жарко в той кофточке?»
Ветер, игравший над ручьем, трепал ее скромную косынку, но не мог рассеять эту тихую, постоянную тревогу материнства.
Она смотрела на Галку, на ее сверкающие глаза, и видела не подругу, а чужую, легкомысленную женщину, живущую в параллельном, простом и жестоком мире.
В этот момент на дороге, поднимая облако рыжей пыли, проехала колхозная полуторка.
За рулем сидел Виктор. По его настоянию председатель, махнув рукой, все же взял его шофером.
И Виктор умудрялся — ловко, с каким-то особенным, выверенным движением тела, компенсируя отсутствие ноги.
Машина замедлила ход и остановилась неподалеку. Он выглянул из кабины, заслонив ладонью глаза от солнца.
Он возмужал, поправился после ранения, загар лег на его лицо резкими, мужественными тенями.
— Здорово, девчата! Что, загораем? — крикнул он, и в его голосе была не только привычная усталость, но и какая-то новая, глубокая нота.
Галка сделала недовольную гримасу, словно яркую бабочку спугнули с цветка.
Она засопела, как раздраженный ежик.
— Здравствуй, Витя, — тихо, едва слышно, поздоровалась Тоня, опустив глаза.
Под его взглядом она всегда чувствовала себя обнаженной, будто он одним взмахом срывал с нее все слои лжи и защиты.
К ее ужасу, Виктор выключил двигатель, ловко спустился на землю и, слегка прихрамывая, подошел.
Опустился на траву рядом с ней, так близко, что она почувствовала тепло его плеча и запах бензина, махорки и мужского пота.
Он щурил глаза от солнца, а его карие, теперь очень внимательные глаза медленно скользили с лица Галки на лицо Тони и обратно.
Галка не выдержала.
Она вскочила, смахнув с юбки травинки с резким, сердитым движением.
— Я пойду, пройдусь, — бросила она, даже не глядя на Тоню, и зашагала вдоль ручья, высоко неся голову, всем видом показывая, что ее радость безвозвратно испорчена.
Тоня, охваченная паникой, хотела вскочить и побежать за ней — куда угодно, только бы не оставаться наедине с этим пронзительным, все видящим взглядом.
Но едва она сделала движение, его рука — твердая, шершавая от руля — легла поверх ее кисти, мягко, но неотвратимо сжав ее.
Она взглянула на него, испуганно, как пойманный зверек.
В его карих глазах не было ни насмешки, ни злобы. Была та же усталая, тяжелая ясность.
— Пусти, мне нужно идти, — выдохнула она, пытаясь вырвать руку, но не хватало сил. Боялась смотреть на него.
Виктор не отпускал.
Он выплюнул травинку, которую жевал, и заговорил тихо, так, чтобы слова не унес ветер.
— Она, я уверен, снова с кем-то крутит. Чует мое сердце, — он говорил беззлобно, с каким-то горьким пониманием.
— А ты… Ты всю жизнь ее покрывать будешь? Всю свою жизнь положишь, чтобы прикрыть ее ветреность?
— Он хмурил густые брови, и его взгляд, тяжелый и прямой, впивался в ее красивое, осунувшееся лицо, в ее трясущиеся, беззащитные губы. — А когда сама жить будешь, Тоня? Своей жизнью?
Вопрос повис в воздухе, страшный и освобождающий одновременно.
И прежде чем она смогла что-то ответить, понять, осмыслить, он наклонился.
Быстро, не дав опомниться. И поцеловал ее. Нежно, но твердо. В самые эти дрожащие, обезоруживающие губы.
Мир для Тони взорвался тихим, ослепительным светом.
Она не почувствовала ни страсти, ни нежности — только шок, жгучий стыд и дикий, панический страх.
Она рванулась, вырвалась, как ошпаренная, и, не помня себя, побежала прочь, в сторону поля, спотыкаясь о кочки, не разбирая дороги.
Виктор не побежал за ней.
Он остался сидеть на траве у ручья, устало опустив голову на руки.
Он смотрел ей вслед — на ее тонкую, убегающую фигурку, на развевающийся конец косынки.
И в его глазах была не страсть, а глубокая, мучительная уверенность. Уверенность в том, что он прав.
И смутное, давнее понимание, которое только сейчас обрело имя: эта тихая, сильная женщина, несущая чужой крест, нравилась ему. Всегда нравилась.
С самого первого дня, когда он был просто Витькой, а она — скромной подругой его будущей жены.
И этот поцелуй был не нападением, а признанием.
Попыткой достучаться до нее, запертой в башне собственной жертвенности, и освободить.
Даже если она, перепуганная, бежала от этого освобождения прочь.
С того мига у ручья в Тоне что-то надломилось и ожило одновременно.
Невидимая броня самоотречения, которую она носила годами, дала трещину.
Она с удивлением и страхом обнаружила, что не железная.
Что в ее усталом, измученном теле живет обычная женщина, жаждущая тепла, ласки, простого женского счастья.
Ночью, пока Светланка сладко посапывала в своей кроватке, Тоня лежала без сна, и мысли ее, непослушные и настойчивые, возвращались к тому мгновению.
К грубоватым, но нежным губам Вити, к его твердой руке на ее запястье, к тому всплеску странного, щемящего тепла, что прокатилось по всему ее существу.
Вспоминать было приятно.
И от этой приятности накатывал жгучий, сладкий стыд, от которого она зарывалась лицом в подушку, но улыбка, против воли, трогала ее губы.
Становилось так хорошо и так страшно, что она сама боялась себе в этом признаться.
Утром, наскоро накормив Светланку кашкой и передав ее на крепкие, надежные руки бабки Зины, Тоня почти бежала на работу.
Бежала, как на спасительный остров привычного труда, где некогда думать о смущающих поцелуях.
Дел было невпроворот: бесконечное поле, а еще ферма, где ждали дойка, уборка, раздача комбикорма.
Она работала до изнеможения, до дрожи в руках, до того, что порой тяжелое ведро или сырой мешок с кормом не поддавались, выскальзывая из ослабевших пальцев.
И вот в один из таких моментов, когда она в очередной раз тщетно пыталась ворочать неподъемный мешок, появился он.
Не сказав ни слова, Виктор просто взял его из ее рук, легко вскинул на здоровое плечо и отнес куда нужно.
Движение было таким естественным, таким уверенным, что у Тони перехватило дыхание.
Она стояла, чувствуя, как жаркий румянец позора и чего-то еще заливает ее щеки.
Вокруг перешептывались бабы, обменивались многозначительными взглядами. Она не знала, куда деть глаза.
Но Виктор, вернувшись, подошел вплотную.
Он не обращал внимания на окружающих. Его карие глаза, серьезные и глубокие, смотрели только на нее.
— Я вечером приду к тебе, — тихо, но так, что слова прозвучали ясно и не допускали возражений. И, не дожидаясь ответа, развернулся и ушел.
Тоня осталась стоять, будто парализованная.
Весь остаток дня ее била мелкая дрожь, тело охватывал то жар, то ледяной озноб.
Мысли путались, скатываясь в один тугой узел страха и смутного, запретного ожидания.
Она решила — нет. Не пустит. Не может, не имеет права.
Галка, вертясь рядом, целый день тараторила о своем Валере, о его «золотых руках» и «ангельском терпении».
Тоня кивала автоматически, а сама была далеко — в своем темном доме, где вот-вот должен раздаться стук в дверь.
Поздно вечером, убаюкав Светланку и с трудом заставив себя раздеться и лечь, она услышала тихий, но отчетливый стук в оконное стекло. Сердце ушло в пятки.
Она метнулась в сени, прижалась спиной к холодной стене.
— Витя, уходи, — прошептала она в щель притворенной двери, и голос ее дрожал, выдавая весь ее испуг. — Я не могу… Пойми меня…
Снаружи на мгновение воцарилась тишина.
Потом раздался его голос, низкий и спокойный, но с той самой стальной ноткой, которую она уже узнала:
— Не откроешь — взломаю, Тонь. Ты же меня знаешь.
Она знала. Знала его упрямство, его молчаливую, непреклонную волю.
Тишина повисла снова, густая и давящая. И в этой тишине Тоня сдалась.
Медленно, будто против собственной воли, она отодвинула щеколду.
Он вошел, принося с собой запах ночи, дорожной пыли и мужской силы.
Не говоря ни слова, он взял ее лицо в ладони.
Его поцелуи обрушились на нее — жаркие, нетерпеливые, властные.
Они не спрашивали разрешения, они утверждали право.
Она попыталась сопротивляться, но ее тело предало ее.
Руки сами обвились вокруг его мощной шеи, она прижалась к его груди, и ноги подкосились, лишившись сил.
Он легко подхватил ее на руки — такую хрупкую, почти невесомую — и отнес на кровать.
И вот тут случилось то, что потрясло его до глубины души.
Ее робость, ее слезы, ее почти детская беспомощность — все сложилось в ясную, неопровержимую картину.
Он замер, отстранившись, и в его глазах вспыхнуло нечто большее, чем страсть — изумление, боль, и та самая мучительная, горькая уверенность, что наконец обрел доказательство.
— Я так и знал, — выдохнул он хрипло, смахивая губами соленые слезы, что текли по ее щекам. —
Знать-то знал… Но вот… Ты, Тонечка… Ты чистая.
Это же Галкина дочка. Ты бы не смогла так… солгать жизнью своей.
Он говорил, целуя ее мокрые глаза, ее лоб, снова губы, но уже с невероятной, бережной нежностью.
— Я всегда любил тебя. Всегда.
С той самой поры. Жизнь… жизнь по-другому распорядилась. Прости меня.
Он просил прощения за то, что когда-то выбрал Галку.
За то, что война все забрала.
За то, что не пришел раньше. Тоня не отвечала, она лишь глубже, отчаяннее прижалась к его плечу, и эти слезы были уже не от страха, а от облегчения, от боли, от выхода на свет давно скрываемой правды.
— Что теперь делать-то будем? — испуганно прошептала она, глядя на него широко раскрытыми, полными доверия глазами.
Виктор сел на краешек кровати.
В его позе, в твердом очертании губ не было и тени сомнения.
— Ничего страшного. Разберемся. И поженимся. Как и должно было быть раньше.
Он обнял ее за плечи, притянул к себе.
— Дочку нашу будем воспитывать вместе. Как свою. Ты слышишь? Как нашу.
Он говорил это с такой непоколебимой уверенностью, что ей захотелось верить. Верить безусловно.
— Мы сильные, Тонь. Вдвоем-то мы справимся. Со всем справимся, родная.
И в этих простых словах, прозвучавших в полутьме тихой горницы, была не просто надежда.
Было обещание.
Обещание новой, честной жизни, выстраданной ценой лжи, боли и вот этого тихого, чудесного прозрения среди ночи.
И Тоня, прислушиваясь к стуку его сердца, впервые за долгие годы позволила себе поверить в то, что счастье — возможно. Даже для таких, как они.
После той ночи время для них обоих потекла иначе.
Оно больше не тянулось унылой, однообразной лентой.
Оно сжималось в плотные, горячие комья ночных встреч и растягивалось в долгом, сладком ожидании.
Они виделись украдкой, тайно, будто подростки, боясь упустить каждый миг, чтобы наверстать потерянные годы.
Эти короткие часы в тишине Тониной горницы, под мерное дыхание Светочки, стали для них оазисом настоящей жизни, где не было места лжи и прошлым обидам.
Галка что-то заподозрила.
В ее взгляде, когда она видела их случайно рядом, мелькало не просто раздражение, а холодная, подозрительная зоркость.
Но она молчала.
Ее язык, всегда такой острый, теперь был скован цепью взаимного страха и знания.
Она знала, что Тоня в курсе всех ее «Валерик» и «лейтенантов», а Тоня знала, что Галка догадывается.
Между ними установилось хрупкое, враждебное перемирие, скрепленное общей тайной, которая больше не объединяла, а разъединяла.
Разговор Вити с Галкой дома был коротким, как выстрел, и таким же безвозвратным.
Ни сцен, ни истерик.
Сухие, рубленые фразы в нагнетенной тишине их неуютного дома.
На следующий день он, связав свои нехитрые пожитки в узел, перешел жить к Тоне.
Официальный развод в сельсовете прошел буднично, как отметка в ведомости.
А вскоре в той же конторе расписались он и Тоня.
Просто, без гостей и цветов. Их брак был не началом, а долгожданным, честным завершением того, что должно было случиться давным-давно.
Галка дружбу прекратила молча.
Не было громких сцен, просто она перестала заходить, перестала здороваться, проходила мимо, глядя сквозь Тоню, как сквозь пустое место.
Вся ее обида, злость и чувство украденной жизни она направляла на бывшую подругу, целиком и полностью возложив на нее вину за крушение своего маленького, ненастоящего мира.
А у Тони мир, напротив, расцветал.
Через полгода она с изумлением и счастьем узнала, что ждет ребенка. Своего.
Общего с Витей. Теперь она ходила, слегка откинувшись назад, рука инстинктивно лежала на небольшом, круглом животике.
Она больше не опускала голову.
Она шла по деревне, гордо и спокойно, ведя за руку Светочку, которая уже лепетала: «Папа!», и встречала Виктора с работы.
Они шли домой втроем — нет, уже вчетвером — и их возвращение было тихим, счастливым ритуалом.
Простая, ясная радость, которой они так долго были лишены.
Это счастье, такое тихое и такое полное, оказалось невыносимым для того, кто остался по ту сторону.
Однажды вечером, когда в доме уже пахло ужином и раздавался смех Светочки, на пороге возникла Галка. Не входила.
Стояла на границе, как тень. Лицо ее было искажено не горем, а какой-то хищной, бессильной злобой.
— Я забираю свою дочь, — выпалила она резко, впиваясь взглядом в побледневшее лицо Тони.
Сердце Тони упало, а потом сжалось в холодный, твердый ком.
Впервые за все годы она не сжалась, не потупила взгляд.
Она шагнула вперед, заслонив собой дверь в горницу, где играл ребенок.
— Я не отдам, — сказала она громко и четко, и голос ее не дрогнул. — Это моя дочь.
Галку будто прорвало.
Все накопленные обиды, вся зависть, вся ее собственная пустота вылились наружу в потоке гневного шепота, переходящего в крик:
— Ты всё забрала! Мужа моего! Дочку мою! Бесстыжая! Чего еще? Всего дома, что ли, хочешь? Всего моего? Ты… ты подлая!
В этот момент в сенях послышались тяжелые, уверенные шаги.
Вернулся Виктор. Он вошел, снял фуражку, одним взглядом окинул ситуацию.
Без слов, не церемонясь, он развернул Галку за плечи к выходу.
Его движения были твердыми, но без злобы — с тем же чувством, с каким убирают с дороги опасный, но уже нестрашный хлам.
— Иди с Богом, полоумная, — сказал он тихо, но так, что каждое слово било, как молот.
— Не лезь в нашу жизнь. Не твое. Живи как знаешь. Чтобы больше твоя тень на этот порог не падала. Поняла?
Он не кричал.
В его спокойствии была такая окончательность, такая непререкаемая сила, что истерика в
Галке мгновенно схлынула, оставив лишь бледное, испуганное недоумение.
Она посмотрела на него, на стоящую за его спиной Тоню с горящими, защищающими глазами, и отступила. Молча. И ушла. Не оборачиваясь.
Так и случилось. Она ушла из их жизни — то ли к тому самому Валере, то ли куда глаза глядят, в свой вечный, беспокойный поиск легкого счастья.
А их жизнь вошла в свою, наконец-то обретенную, колею.
Тоня родила дочку. Еще одну девчушку, шумную и голубоглазую.
И радость, тихая, глубокая, прочная, переполняла этот дом.
Виктор ценил каждую минуту в нем. Любил свою жену — эту сильную, верную, нежную женщину, которая прошла через столько, чтобы стать его настоящей судьбой.
Любил своих дочек — и Свету, которую растил как родную, и маленькую крикулю, в чьем лице уже угадывались его черты.
Он нашел свой круг. Свой очаг. И каждый вечер, возвращаясь в этот дом, где пахло хлебом, детством и покоем, он знал — они справились. Выстояли. И заслужили это свое, выстраданное, честное счастье.
. Конец...