Роман Смирнов никогда не видел в себе изгоя и точно не чувствовал себя обделённым судьбой, принимая жизнь как данность. Он просто не привык разбираться в своих мыслях и чувствах, принимая себя таким, какой есть на самом деле. Зато окружающие, особенно родители, обожали копаться в его жизни. Иногда ему казалось, что это занятие стало для них единственным смыслом существования. Тебе уже двадцать восемь, между прочим, напоминал отец, солидный и всегда серьёзный руководитель управления Пенсионного фонда Владимир Андреевич. Пора бы уже взяться за ум. Там у тебя, судя по всему, совсем крыша поехала. Ну что это такое? Всё ерундой занимаешься. Собираешь эти глупые машинки и фигурки, сидишь в играх до глубокой ночи. А я в твоём возрасте...
Роман, словно терпеливый монах из буддийского монастыря, раз за разом выслушивал отцовские истории о его молодых годах. Сам он думал об этих воспоминаниях совершенно иначе, но, чтобы не разжигать конфликт, предпочитал держать своё мнение при себе. Разве можно считать лучшими те времена, когда вечерами приходилось разгружать баржи и вагоны, чтобы скопить на билет в кино или на какую-нибудь мелкую вещь? А эти скучные, словно потрёпанные чёрно-белые снимки, байки о долгих ухаживаниях за любимой, то есть за мамой. Только представить: отец добивался её целых пять лет, прежде чем они наконец поженились.
— Сейчас уже не твои времена, пап, — ответил сын. — Всё изменилось, и слава богу. Мне теперь, слава богу, не нужно таскать мешки, чтобы выжить. Ты же сам меня всем обеспечил, если забыл об этом. Сам устроил инспектором в налоговую и даже не поинтересовался, хочу ли я там работать. Может, я всегда мечтал стать футболистом или музыкантом.
Отец побагровел, стараясь донести до сына свою мысль.
— Мешки я таскал не от голода. Это, знаешь, была настоящая проверка — выдержишь или нет, мужик ты или тряпка. Всё добиться собственными силами, проверить себя на прочность, почувствовать вкус жизни. А насчёт твоих мечтаний, ну, Марадоной ты точно не стал бы. И на гитаре ты играешь посредственно. Извини за прямоту.
Роман ничуть не обиделся и, к изумлению отца, расхохотался, схватившись за живот, словно услышал самую забавную шутку в жизни. Действительно, никаких выдающихся способностей у него не наблюдалось. Роман был высоким, почти двухметровым парнем, немного сутулился при ходьбе и слегка косолапил. К тому же он совсем не ладил с техникой — даже простейшие гаджеты в его руках быстро выходили из строя. А футбол? Он начал ненавидеть его ещё в третьем классе, когда во время игры мяч разбил ему нос и выбил пару передних молочных зубов. Музыка же опротивела ближе к концу школы, с того самого дня, когда его бросила Катя — талантливая пианистка и школьная гордость, в которую Роман, кажется, был влюблён по-настоящему. Тогда для него умерла не только любовь, но и всё, что с ней связано, включая музыку. В жизни было немало вещей, которые Роману не нравились, но он научился с ними смиряться.
Однажды за семейным ужином, устроенным по случаю шестидесятилетия отца, к Смирновым присоединилась Дарья — дочь маминой подруги. Это была не первая их попытка свести сына с подходящей, по их представлениям, партией. При желании Роман мог перечислить всех предыдущих кандидаток. Его знакомили с Наташей, владелицей рекламного агентства, с Ольгой, менеджером турфирмы, и с Виолеттой, корреспондентом из известного издания. Ни с одной из них отношения не зашли дальше первого свидания — девушки исчезали, словно рассеивались в воздухе. Но Владимир Андреевич и Наталья Сергеевна не сдавались, продолжая устраивать личную жизнь сына, и с каждой новой затеей их усилия становились всё настойчивее.
— А это, между прочим, Романушка приготовил, — прощебетала Наталья Сергеевна, накладывая гостье очередную порцию салата. — Он у нас любит экспериментировать на кухне. Получается у него замечательно смешивать разные ингредиенты из рецептов.
Роман от неловкости и стыда был готов провалиться сквозь пол или хотя бы спрятаться под столом. Дарья то и дело поправляла пышные рыжие волосы. Её ярко-рыжие волосы резко контрастировали с бледной кожей, создавая впечатление, будто голова объята огнём. Несмотря на отговорки о диете, она с удовольствием ела блюда Романа и бросала на него взгляды зелёных глаз.
— Мам! — пробормотал Роман, крепче сжимая бокал в ладони. — Мам, хватит уже, пожалуйста!
Мать бросила на него сердитый взгляд, и её губы слегка подрагивали от раздражения. Отец же сосредоточенно жевал кусок жареного мяса, ни о чём не беспокоясь. По его мнению, всё шло под контролем. Дарья, думал он, наверняка сможет растопить сердце сына. Девушка кашлянула, смущённо улыбаясь.
— А ты чем занимаешься? — спросила она. — Расскажи о своих интересах.
Роман помолчал с минуту, а потом, вдохновлённый внезапной идеей — хоть и рискованной, но заманчивой, — извинился и вышел в свою комнату под недоуменные взгляды. Там он отыскал среди завалов старых вещей пыльную коробку, для которой не нашлось места в его собственной квартире, вынес её в гостиную и поставил на стол.
— Мне нравятся вот такие штуки, — произнёс он, доставая перед Дарьей пластиковые фигурки различных героев. — Эту, к примеру, я привёз из Москвы. Объездил полгорода, пока нашёл в одном крошечном магазинчике. А этот робот пришёл из Америки, заказал через сеть. Между прочим, стоил он мне триста долларов. А вот набор для настольной игры из восьмидесятых — настоящая редкость. В те времена любой пацан отдал бы за него душу.
Он продолжал показывать Дарье фигурки. Выражение её лица постепенно менялось: от любопытного — к равнодушному, а потом и к насмешливому. Наталья Сергеевна поняла, что ситуация выходит из-под контроля, и потребовала остановить этот цирк, стукнув кулаком по столу.
— Роман, ну кому нужны твои фигурки эти? — произнесла она с нажимом, всё ещё надеясь спасти положение. — Тебя ведь спрашивали не об этом.
— Нет, именно об этом, — ответил сын и одним движением убрал фигурки обратно в коробку. — Это и есть моё хобби. А мой отец, например, любит ходить на охоту и убивать животных. Он даже пытался меня к этому приучить. Я не переношу насилия и вида крови. Уж лучше я буду собирать фигурки и вклеивать наклейки в альбомы, чем палить по уткам и зайцам. Ничего личного, пап, но охота действительно полная ерунда.
Владимир Андреевич издал странный звук, похожий на свист закипающего чайника, и выпучил свои вечно слезящиеся глаза. Дарья, напуганная такой внезапной переменой, что-то пискнула и незаметно удалилась. За тихим хлопком двери, закрывшейся за ней, в квартире родителей разразилась настоящая буря.
— Ты чего вздумал меня перед людьми позорить? — рычал отец, грозя кулаком. — Сопляк, молокосос, охота ему не нравится. Зайцы...
— Нет, это вы меня выставляете, — парировал сын. — Вы оба меня унижаете. Устраиваете эти смотрины, будто я породистый щенок на выставке. Вот где у меня ваши сватовства. Вот где всё это.
Роман поднял коробку над головой и с силой швырнул её в стену. Отец выругался матерно. Мама зажала уши руками.
— Ты не щенок, ты волчонок! — закричал Владимир Андреевич, багровея. — Видит бог, я потратил на твоё воспитание всю жизнь, а толку никакого. Знали бы мы с матерью заранее, что вырастет такое чудо, как ты...
— Ну вот, а ещё внуков хотел, — неприятно рассмеялся Роман, пропустив мимо ушей обидное замечание. — Мало тебе одного волчонка? Ещё подавай. Загрызут они тебя, пап. Ох, загрызут.
Он поцеловал плачущую маму и ушёл в свою комнату. Через несколько минут туда вошёл отец. Роман в этот момент набивал рюкзак разными вещами.
— Ты куда собрался? — спросил отец, хмурясь.
— Туда, куда волку и положено, — вздохнул Роман, утрамбовывая содержимое. — В лес. Я тут спонтанно решил уволиться с работы. Пусть оформляют по статье, мне всё равно. Поеду в Ореховку к дяде.
Отец ахнул.
— Уволиться? По статье? Ты что, совсем с ума сошёл? Мне стоило таких усилий тебя туда устроить. Я за тебя поручился. Ну ты и дурак.
— Да плевать, — спокойно бросил Роман, поворачиваясь. — Ты не за меня поручался, а за себя. Так что лучше я буду чистить коровник в деревне, чем жить под твоим диктатом. Всё, прощай.
Он направился к двери, но Владимир Андреевич преградил путь.
— Нет, не прощай, — зашипел он. — Уйдёшь — и ничего ты не получишь. Никакого наследства.
Роман устало посмотрел на отца и положил руку ему на плечо.
— Тебе всего шестьдесят, — улыбнулся он. — Рановато думать о таких вещах. Я, по крайней мере, ничего подобного тебе не желаю. Несмотря ни на что, я тебя люблю.
И Роман, закинув рюкзак на плечо, оставил отца одного.
— Ну что, так ничего и не добился? — спросила Наталья Сергеевна, вытирая слёзы.
— Зря старался. Такой же упрямый, как ты, — пробормотала она с улыбкой, глядя в окно на отъезжающую машину сына.
До села Ореховка путь был неблизкий. Роман вёл автомобиль по ухабистой дороге, то и дело бормоча под нос ругательства. Неожиданная оттепель посреди зимы превратила трассу в сплошную полосу препятствий. Ледяные наросты избороздили её вдоль и поперёк. Нужно было проявить немалую ловкость, чтобы удерживать машину в узких колеях. Проехав мимо очередной заброшенной деревушки, название которой давно забыли, Роман ощутил такое запустение и одиночество, какое бывает разве что в открытом космосе. За целый час ему не попалась ни одна встречная машина. Морозная ночь была тёмной и совершенно безмолвной. В лобовом стекле мелькали лишь деревья, столбы электролиний и редкие указатели.
Вдруг машина громко взревела и начала сбавлять скорость. Роман с тревогой глянул на приборную панель и с ужасом увидел, что бак пуст. Из-за ссоры с родителями он совершенно забыл заправиться. Теперь, в этой глуши, рассчитывать на ближайшую заправку не приходилось. Она могла быть за поворотом, а могла — и это вероятнее — в десятках километров отсюда. Роман выскочил на морозную тишину и заглянул в багажник, проверяя канистру, которую, как назло, оставил пустой. Чуда не случилось — она оказалась пустой.
— Да чтоб тебя, — воскликнул он, пнув заднее колесо. — Надо же так влипнуть.
Делать нечего. Роман вытащил рюкзак и, согнувшись под его весом, побрёл вперёд. Вскоре мороз начал покусывать пальцы рук, а потом и ног, обутых в лёгкие кроссовки. Они утопали в глубоком снегу, выпавшем накануне. Чтобы продвигаться, приходилось прилагать двойные усилия. С севера, из невидимого в темноте леса, донёсся жуткий вой. Роман вздрогнул и ускорил шаг, сжимая в руке охотничий нож.
— Ну хоть кто-нибудь, пожалуйста, — бормотал он про себя, стиснув зубы. — Проезжайте мимо, очень прошу.
Но вокруг по-прежнему никого. Только тёмные очертания оголённых деревьев и одинокая луна над головой. Машина осталась далеко позади, а село — неизвестно где впереди. Через полтора часа Роман совсем вымотался. Мысль о волках уже не пугала. Он опустился в снег и замёрзшей рукой зачерпнул пригоршню, отправив в рот. В рюкзаке лежала бутылка воды, но пальцы онемели так, что нечего было и думать расстегнуть молнию. Снова раздался вой — протяжный, леденящий, словно голос самой зимы. Внезапный страх на миг придал сил, но только на миг. Роман прополз десяток метров и замер без сил. Отдышавшись немного, он выполз на середину дороги и лёг поперёк, положив голову на снежный накат. Он лежал так долго, что потерял счёт времени. Восточный край неба уже окрашивался тонкой полоской зари, но Роман её не видел.
И вдруг, словно гром среди ясного дня, тишину нарушил далёкий рокот. Он приближался. Наконец из-за поворота выехал трактор, тянущий телегу со стогом сена. Несколько мощных фар осветили фигуру на дороге, и тракторист, резко затормозив, выскочил из кабины.
Сильные руки подхватили Романа, который спал глубоким сном, и рослый детина-тракторист в пропахшей дизелем фуфайке поднял его, запихнув в телегу. Затем он накрыл парня какой-то потрёпанной попоной.
— Держись, парень, — сказал тракторист неподвижному Роману.
Он двинулся дальше, разгоняя фарами зимнюю тьму.
— Да, говорю, на дороге валялся, — продолжал тракторист, видимо, объясняя кому-то по телефону. — Я подумал, пьяный какой-то. Потом принюхался, а от него перегаром не тянет. Промёрз он весь, и одет-то легко, не по погоде.
Финал: