Первым вернулось осязание. Шероховатая древесина сарая под ладонью. Холодный апрельский ветер, гуляющий под неплотно пригнанной тканью комбеза. Этот комбез — единственная неправильная нота в идиллической картине: покосившийся сарай, молодая трава у забора, курятник вдалеке и полная, оглушающая тишина в голове. Ни гула, ни шёпота. Ничего.
Мерлин — нет, Миша, он чувствовал, что его имя Миша — стоял, прислонившись к стене, и пытался поймать хоть одну мысль на крючок памяти. Мысли скользили в пустоте, но не путались в клубке из страха. Он знал, что умеет читать, что небо голубое, а трава зелёная. И всё. Кто он, откуда, почему его одежда вызывает у него же самого чувство глубокой неловкости — всё это оказалось покрыто густым, молочным туманом.
Из-за угла, шурша прошлогодним бурьяном, появился мальчишка. Лет десяти, в куртке с заплаткой на локте, с рогаткой, торчащей из кармана. Увидев Мишу, он не испугался, а замер, изучая его с холодноватым, недетским интересом. Его глаза цвета василькового поля — ясные, пронзительные и слишком взрослые для этого детского лица.
— Ты кто? — спросил мальчик без предисловий. — Шпион?
Миша попытался улыбнуться. Мышцы лица слушались плохо.
— Не… не шпион. Я, кажется… заблудился.
— Это да, — мальчик подошёл ближе, оценивающе оглядев его с ног до головы. — Ты похож на того дядю с плаката «Берегитесь диверсантов!». Только… потерянного. У тебя глаза пустые.
Это точное попадание задело что-то внутри. Пустые.
— А тебя как зовут? — спросил Миша, чтобы перевести разговор.
— Сергей. Но все зовут Серёжа. А тебя?
Миша открыл рот, чтобы сказать, что не помнит, но с губ сорвалось другое слово, пришедшее из ниоткуда:
— Мер… — он спохватился. — Миша. Меня, кажется, Миша.
Серёжа кивнул, как будто этого оказалось достаточно.
— Пойдём, Миша. У нас дома Люба суп варит. Это моя сестра. Она умная, она во всём разберётся.
Он развернулся и пошёл, не колеблясь, что незнакомец последует за ним. Не боялся, не сомневался. И Миша пошёл. Потому что идти больше некуда. Потому что в строгой, почти военной прямолинейности мальчишки сквозило что-то бесконечно знакомое и успокаивающее.
Людей на улице не встретилось. Это к лучшему, решил Миша. Его одежда казалась ему чужеродной и странной для этого места.
— Может, тебя ранили? — Серёжа остановился и внимательно посмотрел на необычного мужчину. — Крови нет… Но так бывает, я читал… Когда человек прыгает с парашютом. У тебя был парашют?
Миша пожал плечами. Мальчик побежал вперёд, а человек, забывший, что минуту назад его звали Мерлин, прибавил шагу.
Люба с удивлением смотрела на пришельца. Он же смущённо отвёл глаза в сторону. Не сказал ни слова, но она пригласила его в дом, усадила за стол.
— Надо в милицию сообщить, — говорила она, — имя помните, и то хорошо. А документы есть у вас какие-нибудь?
Миша порылся во внутреннем кармане и вынул оттуда гильзу с синей окалиной. С удивлением рассматривал её и положил на стол перед девушкой.
— Ух, ты, — подскочил Серёжа. — Настоящая.
— Можно амулет сделать, — проговорил тихо Михаил, и в памяти что-то всколыхнулось. Словно раньше это уже происходило с ним. Он поднял глаза на мальчишку. Тот с упоением разглядывал гильзу. Коснулся осторожно детскими пальцами, а в глазах его вспыхнул неподдельный интерес. — Она твоя, — улыбнулся Миша.
— Ты, наверное, точно военный. Наш, — Серёжа внимательно осмотрел подарок. — Я видел такую у Димки, когда к тёте Мане ездили. — Он посмотрел на сестру, словно спрашивая разрешения, принимать этот подарок или нет. Она кивнула с улыбкой. — Это от «Калашникова», — с важным видом добавил младший брат и, взяв сокровище в руки, убежал с кухни.
***
Память стала возвращаться обрывками на третий день. Не его память. Чужая.
Он видел сны наяву. Вспышка: бетонная стена, запах гари и полыни, тяжёлая гильза на шее, давящая на ключицы
Вспышка: тёмный тоннель, в котором надо идти первым, потому что сзади идёт тот, кому нужно сберечь спину. Вспышка: ледяное спокойствие перед выстрелом, когда мир сужается до мушки и цели.
Эти обрывки не пугали его. Они приходили, как погода — внезапно и без объяснений, и так же уходили, не оставляя следов в его личности. Он был Мишей. Смурным, немного потерянным Мишей, которого приютила девушка, живущая с братом и ждущая, когда отец вернётся с заработков. Сейчас он на севере, говорила Люба.
А эти видения казались… эхом. Как далёкий гром от невидимой грозы. Они не делали его солдатом. Но иногда, когда он ловил на себе внимательный, оценивающий взгляд Серёжи, ему казалось, что мальчик видит в нём не просто заблудившегося, а кого-то другого. Своего рода союзника по какому-то необъявленному, тихому фронту.
Люба. Высокая, стройная, с тёмными волосами, собранными в небрежный пучок, и с лицом, на котором усталость боролась с врождённой добротой. Она работала библиотекарем. Когда Миша говорил с ней, сердце начинало биться сильнее.
Как-то она вернулась домой, сбросила в прихожей куртку и вошла на кухню, где Миша помогал Серёже чинить велосипедную цепь.
— А это кто у нас новый мастер? — улыбнулась она, и в уголках её глаз собрались лучики.
Миша поднял голову. И мир остановился.
Не потому что он её вспомнил. Он не вспомнил ничего. Но в его груди что-то щёлкнуло, как идеально совпавший замок и ключ. Всё внутри — пустое, амнезийное, растерянное — вдруг обрело фокус. Он смотрел на неё, и это оказался не первый взгляд. Это было узнавание. Не разума, а самой глубины души. Так узнают родной берег после долгого и страшного плавания в тумане.
Он не смог ничего сказать. Только смотрел, заворожённый, чувствуя, как по его ладоням, испачканным в машинном масле, пробегает странная, тёплая дрожь.
Люба смутилась под его пристальным взглядом, покраснела, отвела глаза к брату.
— Серёж, не дёргай мастера, он же цепи правит.
— Он не дёргает, — на удивление себе самому, нашёл голос Миша. Он звучал хрипловато, но твёрдо. — Мы… справляемся.
Их взгляды встретились снова. Искра промелькнула в воздухе, почти осязаемая. Серёжа, наблюдавший за ними, тихо фыркнул — звук, полный какого-то древнего, братского понимания.
Люба так и не сходила в милицию, откладывала на потом, а сейчас боялась потерять помощника и взрослого друга для младшего брата. А тут внезапно приехал из Киева Арсений. Она с ним рассталась месяц назад, и он начал ухаживать за её подругой Наташей. Уехал в командировку. Люба не общалась больше с ним и слышала лишь от подруги, чем он занимался.
Арсений вернулся неделю спустя, как грозовой фронт. Любу удивил его приезд. «Он же с Наташей. Зачем ходит под окнами?»
Серёжа смотрел в окно, наблюдал и сморщил курносый нос. Ему никогда не нравился ухажёр сестры. Тот поймал взгляд мальчика и махнул ему рукой.
Мальчишка вздохнул, не хотелось ему общаться с этим Арсением, но лучше узнать, что ему нужно. Миша возился с краном в ванной, неожиданно вспомнив, что он многое умеет делать.
Серёжа выскользнул во двор и, нахмурившись, подошёл к Арсению, сунул руки в карманы и застыл перед ним. Спросил:
— Зачем звал?
— Любка где?
На нём был дорогой по тем временам кожаный пиджак, и от него пахло дешёвым одеколоном и самомнением. Он приехал на рычащей «Волге», не глушил мотор и поглядывал по сторонам. Местные мальчишки столпились у красивой новой машины.
— На работе, — холодно ответил Серёжа. — А зачем она тебе?
— Разговор есть… А кто это у вас? — Мальчик понял, что подруга Любы рассказала Арсению о Мише. Поэтому он и явился сюда.
— Не твоё дело, — ответил Серёжа и направился к подъезду, но Арсений остановил его, грубо схватив за воротник куртки.
— Ты как со старшими разговариваешь, щенок!
— Пусти. — Серёжа не закричал. Его голос прозвучал глухо и твёрдо, и пальцы бывшего ухажёра его сестры разжались сами собой.
— Люба! — позвал он, видя, что окно кухни открыто. Его голос гремел в маленьком дворике. — Хватит дурости строить! Идём, в кафе поедем. Я столик взял!
Она вышла из дома, бледная, с тонкой, упрямой складкой у губ.
— Я не пойду, Арсений. Я говорила. Всё между нами кончено.
— Кончено? — он фальшиво рассмеялся, шагнув к ней. — Это я решаю, когда кончено! Ты думаешь, с такими, как ты, каждый день встречаются?
Он схватил её за руку выше локтя — грубо, властно. Люба вскрикнула от боли и неожиданности. Серёжа, как тигрёнок, бросился из-за спины, но Арсений отшвырнул его плечом. Мальчик ударился о скамейку и замер, оглушённый.
Миша увидел сцену в окно. Для него мир не замедлился. Сработала чужая память. Сознание очистилось. Зрение стало кристальным, шум в ушах стих, оставив только цель — рука, сжимающая тонкую ткань Любиного рукава. В его сознании, без его воли, прочертился идеальный вектор атаки. Он не думал. Тело вспомнило.
Он не стал бить кулаком. Он вышел из подъезда, сделал два стремительных шага и накрыл своей рукой руку Арсения. Не чтобы оторвать. Чтобы зафиксировать. Большой палец вонзился точно в нервный узел на запястье.
— Отпусти, — сказал он. Голос Михаила был низким, тихим и абсолютно плоским. В нём ни злобы, ни угрозы. Лишь констатация факта, как прогноз погоды. Таким тоном объявляют, что поезд ушёл.
Арсений ахнул, его пальцы разжались сами собой от дикой, пронзающей боли. Он вытаращил глаза на этого тихого, невзрачного гостя бывшей подруги, о котором говорила Наташа. На него смотрели глаза с бездонной, ледяной пустотой профессионального стрелка.
— Ты… ты кто такой?! — выдохнул он, отскакивая и потирая запястье.
— Человек, который просит тебя уйти, — ответил Миша. Он просто стоял между Арсением и Любой, слегка расставив ноги. — И не приходить больше.
Всё произошло за несколько секунд. Арсений, бормоча что-то о милиции и последствиях, отступил к машине и ввалился в салон. Рык «Волги» сорвался на визг шин.
Около дома воцарилась тишина. Серёжа, притихший, смотрел на Мишу с новым, безоговорочным уважением. Тот протянул руку, помогая мальчику подняться.
— Ты как? — спросил он без жалости, с простым участием старшего товарища.
— Нормально, — кивнул Серёжа, не сдерживая улыбки.
Люба стояла, обхватив себя за плечи, дрожа. Не от страха. От адреналина, от стыда и от облегчения.
Миша обернулся к ней. Лёд в его глазах растаял, сменившись прежней, тёплой растерянностью. Он неуверенно протянул руку, но не дотронулся.
— Ты… Ты в порядке?
Люба не ответила словами. Она сделала шаг и, обняв, прижалась к его груди, спрятала лицо в его плече. Он почувствовал, как дрожит её спина, как пахнут её волосы — не полынью кошмаров, а простыми и свежими духами и весенним ветром. Он осторожно, будто боясь разбить, обнял её, положил подбородок ей на голову. Его пальцы впились в ткань её кофты, словно находили опору в твёрдой линии её плеч.
Объятия не были страстными. Они стали убежищем. Двумя половинками, которые, наконец, нашли друг друга не в романтике, а в самой гуще быта и внезапной опасности. Он защитил её. Она приняла его защиту. Больше им не нужны были слова.
Серёжа, наблюдая эту сцену, медленно вытер ладонью лицо и отвернулся к двери подъезда, словно давая им пространство. В его васильковых глазах мелькнуло что-то сложное — и грусть, и удовлетворение, как будто долгая и тревожная миссия наконец-то подходила к концу, и он мог снять с себя часть непосильной ноши.
Миша стоял, держа в объятиях эту девушку, которая ещё несколько дней назад казалась ему чужой, а теперь стала самым родным существом на свете. Он не помнил прошлого. Но в его пустой памяти, куда струились чужие, боевые воспоминания, теперь проросло новое, своё. Тёплое, живое, настоящее. Его. Память о том, как её тело доверчиво ищет опоры в нём. Память о том, что он здесь не чужой. Что у него есть место.
И где-то там, в искажённых слоях будущего, вечный кристалл-шрам пульсировал чуть ровнее, как будто последняя трещина на раскалённом стекле реальности начала медленно, неумолимо затягиваться.
Они вернулись в квартиру. Люба поставила чайник, а Серёжа вынул из холодильника нехитрые сладости — варенье из вишни и халву. Миша положил ладони на плечи Любе, и они просто смотрели друг на друга без слов. Он почувствовал лёгкий толчок в бок. Серёжа, деловито и без тени смущения, просунул между ними кружку с тёплым чаем.
— Попейте. А потом поговорить надо.
Этот «разговор» случился вечером, когда новость о «пожаре на станции» уже ползла по городу шёпотом, обрастая невероятными слухами. Но настоящую панику принесло официальное, сухое сообщение по радио на следующее утро, за которым последовала гробовая тишина.
— Серёжа, — твёрдо сказала Люба, положив руку на его плечо. — Собирай самое необходимое. Надо уезжать.
— Куда? — тихо спросил мальчик, и в его глазах вспыхнул ужас не перед радиацией, а перед необходимостью срываться с насиженного, хоть и бедного, места.
— В Киев. К тёте Кате. А там… посмотрим.
И тут взгляды Любы и Серёжи невольно обратились к Мише. Он сидел за столом, сжимая в руках ту самую кружку, и смотрел в её мутный чайный отстой. Внутри шла тихая работа. Обрывки чужих навыков складывались в холодный, безошибочный план. Карты местности, которых он никогда не видел, всплывали перед внутренним взором. Тактика отступления. Он знал, как это делается.
— Не в Киев, — тихо, но чётко сказал он. Все замерли. — Там будет паника, вокзал заблокируют. Нужно идти пешком до развилки у старой мельницы. Там останавливаются грузовики с овощами из южных совхозов. Они едут в объезд. Мы можем сесть в кузов. Они довезут до области. Там… — он замолчал, потому что в его сознании, поверх карты дорог, вдруг вспыхнул яркий, тёплый образ. Старый дом с зелёными ставнями. Скамейка у крыльца. Запах пионов. И смутное, но невыразимо родное чувство слова «мама». Он даже почувствовал вкус на губах — варенье из чёрной смородины. — Там… мне кажется, нас ждут. В Волгограде.
Он произнёс это с такой уверенностью, что в его слова невозможно было не поверить. Это казалось не знанием, а прямым видением из самой глубины души, пробившимся сквозь слои амнезии.
Люба посмотрела на него — долго, глубоко. Потом кивнула.
— Значит, в Волгоград.
***
Они шли по пыльной просёлочной дороге, минуя заторы на шоссе. Люба покорно несла сумку. Серёжа шагал рядом с Мишей, нёсшим чемодан, как подчинённый, время от времени бросая на него тот самый, оценивающий взгляд.
— Ты военный? — наконец спросил он прямо, без предисловий.
— Не знаю, — честно ответил Миша. — Но, кажется, умею делать так, чтобы мы выжили и дошли.
— И чтобы Люба была в безопасности?
— Особенно чтобы Люба была в безопасности. И ты, Серёж.
На развилке у мельницы, как по заказу, их ждал потрёпанный «ЗИЛ» с тюками зелени. Водитель, мужик с усталым лицом, даже не удивился.
— Садись, коли идёте. Места в кузове хватит.
Дорога встретила тряской и казалась долгой. Миша сидел, прислонившись к борту, а Люба — к нему, укрывшись общим плащом-палаткой, который он каким-то чудом «увидел» в сарае и захватил. В темноте кузова, под рёв мотора, её пальцы нашли его руку и сцепились с ней — крепко, намертво.
— Я не знаю, кто ты, — прошептала она ему на ухо, чтобы не слышал брат. — И откуда ты взялся в этом дурацком комбинезоне. Но ты пришёл. И теперь ты никуда не денешься.
— Никуда, — поклялся он шёпотом, целуя её в висок. И это была самая лёгкая и самая страшная клятва в его жизни.
Серёжа не смотрел на них. Он вглядывался в уходящие вдаль: лес, дома, посёлки и детство, оставшееся там, в Кошаровке.
Волгоград встретил их жаркой, пахнущей акацией весной. Адрес Михаил не помнил. Но ноги сами понесли его по знакомым, но забытым улицам. И вот он — дом с зелёными ставнями. Скамейка. Пионы.
На крыльце сидела пожилая женщина с седыми волосами, вязавшая что-то. Она подняла голову, увидев странную процессию — сына в чужой клетчатой рубашке и мешковатых штанах, девушку с красивыми и грустными глазами и десятилетнего мальчика. Её глаза широко раскрылись. В них не вопрос «где ты был?». В них был только бесконечный, всепрощающий, материнский свет.
— Мишенька… — выдохнула она, и клубок покатился с колен. — Я же чувствовала, что ты сегодня придёшь. И гостей приведёшь. Мне сон приснился…
Миша остановился, вглядываясь в черты лица женщины. Они казались знакомыми, родными. В сердце что-то сжалось, а к горлу подкатил комок. Он подошёл, опустился перед ней на колени и прижался лбом к её ладони. Всё. Вот и весь круг. Он ничего не помнил о своём прошлом в Зоне, но чужая память ушла, заместившись настоящим. Он вернулся. И привёл с собой свою новую, только что обретённую, но уже самую главную в жизни семью.
***
2026 год. Апрель. Где-то далеко, в закрытой зоне отчуждения, в заброшенной лечебнице, кристалл-шрам тихо пульсировал в такт мирной, размеренной жизни в доме с зелёными ставнями. Работа сделана. Патруль, наконец, смог сойти с вечного дежурства. Буря утихла, оставив после себя не руины, а тихий, прочный мир и запах пионов на тёплом ветру.
Хирург стоял у окна, глядя на полощущий по стеклу косой дождь. Влажный пепел Припяти оседал на подоконнике. Он чувствовал это — не мыслью, а тем самым древним, искажённым чутьём, что заменяло ему нервную систему. Гул в стенах стих. Давление, которое десятилетие выгибало реальность дугой, грозя разрывом, внезапно отпустило. Пружина распрямилась.
Он скупо улыбнулся уголком рта, где когда-то была трещина. «Стабилизировано», — подумал он тем языком, на котором говорят аномалии и гравитационные разломы. Он не отправлял Мерлина — он сделал надрез в самой ткани времени у истока трещины. Выпустил давление. И в точке наибольшего напряжения возник Миша. Не солдат, а человек. Не щит, а заплатка, сшивающая разорванные края бытия самой простой и прочной ниткой — человеческой жизнью. Любовью. Домом.
Раненый мутант за дверью тихо поскуливал, уткнув морду в лапы. Хирург кивнул ему, набросил на плечи пропитанный химической сыростью дождевик и вышел в коридор. В его шаге нет усталости победителя. Есть лишь тяжёлая, каменная уверенность стены, которая, выполнив свою функцию, снова стала просто частью пейзажа.
Буря утихла, оставив после себя не руины, а тихий, прочный мир и запах пионов на тёплом ветру, что дул теперь из другого времени, из другого, спасённого апреля.
А Миша в тот вечер, обняв Любу за плечи и глядя, как Серёжа кормит с руки соседского кота, вдруг глубоко вздохнул. К нему вернулся не запах полыни и гари, а запах домашних щей и материнских духов. Чужая память, наконец, отступила, как вода после паводка, оставив чистую, плодородную почву. Его почву. Его память. В ней не было Зоны. В ней появился этот дом, эти зелёные ставни и непоколебимая уверенность, что всё только начинается.
конец
понравилась история, ставь пальцы вверх и подписывайся на канал!
Поддержка донатами приветствуется, автор будет рад.
на сбер 4276 1609 2987 5111
ю мани 4100110489011321