Двенадцать тысяч четыреста рублей. Столько стоит любовь к родителям, если измерять её в сырокопчёной колбасе, слабосолёной форели и торте «Наполеон» из частной кондитерской.
Алла стояла у кассы супермаркета и смотрела, как лента уносит её покупки к сканеру. Продавщица, грузная женщина с фиолетовыми тенями на веках, методично пикала штрих-кодами, создавая ритм, под который Алла мысленно считала убытки.
— Пакет нужен? — устало спросила кассирша.
— Два. Нет, три, пожалуйста. Тяжёлое всё.
Алла вздохнула. В корзине лежала не просто еда, а гуманитарная помощь. Три палки колбасы — той самой, «как раньше», по полторы тысячи за килограмм. Большой кусок форели — слабосолёной, жирной, блестящей под вакуумной плёнкой. Две банки красной икры. Сыр с голубой плесенью — папа его не понимал, называл «порченым», но ел с завидным аппетитом. И, конечно, пакеты с дорогими конфетами, чай в жестяных банках и тот самый «Наполеон».
— С вас двенадцать тысяч четыреста.
Алла приложила карту. Телефон коротко дзынькнул, сообщая о списании. В этом месяце бизнес шёл ни шатко ни валко, налоговая снова прислала очередное требование, а арендатор грозился съехать. Но ехать к родителям с пустыми руками было нельзя. Это был ритуал. Дань. Билет на право называться дочерью.
Она загрузила пакеты в багажник своей машины — не новой, но крепкой иномарки, которую взяла в кредит три года назад и только недавно выплатила. Ехать предстояло через весь город, по пробкам.
Мама позвонила, когда Алла уже парковалась у знакомого с детства подъезда.
— Аллочка, ты где? Мы уже стол накрываем, Виталик пришёл, голодный такой, ждёт тебя.
Голос мамы звучал тревожно-радостно. Так она говорила всегда, когда брат был рядом.
— Поднимаюсь, мам. Пакеты тяжёлые, лифт работает?
— Работает, работает. Давай скорее.
Никто не спустился помочь. Алла знала, что так будет, но каждый раз внутри что-то царапало. Виталик — мужчина сорока лет, ростом метр восемьдесят — сидел наверху и «ждал». Папа, конечно, уже в годах, у него спина, ему простительно. Но Виталик...
Дверь открылась сразу, стоило ей нажать на звонок. На пороге стояла мама — Галина Петровна, в нарядном фартуке поверх старого, но любимого платья.
— Ох, ну наконец-то! — всплеснула она руками, но кинулась не к дочери, а к пакетам, которые Алла с глухим стуком опустила на пол. — Тяжёлые какие! Виталик! Виталик, иди помоги сестре разобрать!
Из комнаты, шаркая тапочками, выплыл Виталик. Он был в растянутых на коленях спортивных штанах и майке, которая обтягивала уже наметившийся рыхлый живот.
— Привет, сестрёнка, — он лениво чмокнул Аллу в щёку и тут же сунул нос в ближайший пакет. — О, рыбка! Мам, смотри, Алка рыбу привезла! Я же говорил, что солёненького хочется.
— Не трогай грязными руками! — беззлобно прикрикнула мама, выхватывая у него упаковку. — Иди за стол, сейчас нарежу. Аллочка, ты мой руки и проходи. Папа уже извёлся весь, чайник три раза кипятил.
Алла сняла пальто, посмотрела на себя в зеркало прихожей. Уставшая женщина сорока двух лет. Укладка, правда, хорошая, из дорогого салона. И сумка брендовая. Может, поэтому им кажется, что она железная?
Стол ломился. Правда, ломился он в основном тем, что привезла Алла. Родители добавили от себя тарелку с квашеной капустой, варёную картошку, посыпанную укропом, и селёдку под шубой, в которой майонеза было больше, чем овощей.
— Ну, давайте, — папа, Николай Иванович, разлил по рюмкам домашнюю настойку. — За встречу. Редко видимся.
— Работает она, Коля, работает, — затараторила мама, подкладывая Виталику самый большой кусок форели. — Ей некогда к старикам ездить. Это Виталик у нас всегда рядышком, всегда поможет, если что.
Алла молча проглотила обиду вместе с куском сыра. «Поможет». Виталик жил в двух остановках от родителей, в квартире, которую они ему выделили при размене, отдав свою большую трёхкомнатную и переехав в двушку. Алла свою квартиру купила сама.
— Как дела на фирме? — спросил папа, закусывая колбасой. — Деньги гребёшь лопатой?
— Нормально, пап. Живём. Налоги только душат, и проверки замучили.
— Ой, да ладно тебе прибедняться, — махнул рукой Виталик, набивая рот икрой. Он мазал её толстым слоем прямо на белый хлеб, без масла. — У тебя машина, квартира, одежда дорогая. Ты вон рыбы одной на полпенсии привезла. А я тут кручусь, как белка в колесе, и всё впустую.
— А что у тебя случилось? — спросила Алла, хотя знала ответ заранее. У Виталика всегда что-то случалось.
— Да начальство — сплошь самодуры, — зло прожевал брат. — Придирался, штрафовал ни за что. Я ему высказал всё, что думаю, и ушёл. Не буду я унижаться за копейки.
— Правильно, сынок, — тут же вступилась мама, подливая ему компот. — Здоровье дороже. Ты у нас слабенький, тебе нервничать нельзя. У тебя же гастрит с детства.
Алла чуть не поперхнулась. Гастрит. У неё была язва, заработанная в девяностые, когда она таскала челночные сумки, чтобы оплатить учёбу. Но её язва считалась «боевой раной», о которой не стоило упоминать, а гастрит Виталика был священной реликвией семьи.
— И что теперь планируешь? — спросила Алла, глядя, как брат тянется за последним куском буженины. Тот самый кусок, который она хотела взять себе.
— Да вот... — Виталик отвёл глаза. — Тема есть одна. Машину надо бы обновить. На этой развалюхе в такси не берут, а я бы мог подрабатывать, пока нормальное место ищу.
— Таксовать? — удивилась Алла. — Ты же говорил, что это занятие для неудачников.
— Жизнь заставит — и не так раскорячишься, — философски заметил папа. — Виталику помочь надо. Старт дать.
Мама замерла с полотенцем в руках. В комнате повисла тишина, нарушаемая только чавканьем Виталика.
— Аллочка, — начала мама вкрадчиво. — Мы тут с папой подумали... У нас есть немного накоплений. Отложенное, так сказать. Но этого мало. Там иномарку предлагают хорошую, знакомый продаёт. Не хватает тысяч триста. Может, ты добавишь? В долг, конечно. Как Виталик на ноги встанет — всё вернёт.
Алла положила вилку. Аппетит пропал начисто.
— Мам, у меня сейчас нет свободных денег. Я товар закупила, кассовый разрыв.
— Ой, ну какие у тебя разрывы! — всплеснула руками мама. — Ты же директор! Что тебе эти триста тысяч? Один раз в ресторан не сходишь. А брату жизнь ломать? Он без работы, бывшая жена алименты требует. Ему же надо как-то выкручиваться!
— Пусть идёт на завод. Там сейчас платят хорошо, — жёстко сказала Алла.
Виталик покраснел, лицо пошло пятнами.
— На завод? Я, с моим образованием, к станку? Ты в своём уме, сестрица? Конечно, тебе легко рассуждать, ты на всём готовом...
— На каком готовом?! — голос Аллы дрогнул. — Я работаю с двадцати лет! Я вам ремонт сделала, зубы вам обоим вставила, дачу перекрыла! А Виталик только ноет и ест!
— Не смей так говорить о брате! — стукнул ладонью по столу папа. — Он ищет себя! У него душа тонкая, он не такой, как ты, железобетонный!
— Да, я железобетонная, — горько усмехнулась Алла. — А он у нас хрустальная ваза. Смотрите, не разбейте.
Она встала из-за стола.
— Куда ты? Чай с тортом? — растерялась мама.
— Спасибо, сыта по горло.
Алла вышла в коридор, быстро оделась. Из кухни доносился обиженный голос Виталика:
— Ну вот, как всегда. Королева обиделась. А икры могла бы и побольше купить, эта горчит.
Прошёл месяц. Октябрь выдался промозглым, с ледяными дождями, которые смывали остатки надежды.
Алла сидела в кабинете врача. Женщина в белом халате смотрела на неё поверх очков с сочувствием, которое пугало больше, чем грубость.
— Алла Николаевна, результаты биопсии пришли. Ситуация серьёзная. Есть подозрение на злокачественный процесс, но нужно дообследование. Операция потребуется в любом случае, и срочно. Сами понимаете, тянуть нельзя.
Алла кивнула. В ушах стоял странный звон.
— Сколько это будет стоить? Если платно, чтобы не ждать квот?
Врач назвала сумму. Четыреста тысяч — операция и восстановление. Алла мысленно прикинула остатки на счетах. После уплаты налогов и аренды там оставалось меньше половины нужного. А ещё нужно было на что-то жить в период реабилитации, платить зарплату сотрудникам, чтобы бизнес не развалился, пока она будет в больнице.
Она вышла из клиники, села в машину и заплакала. Впервые за много лет. Ей было страшно. Просто, по-человечески страшно. И одиноко.
Рука сама потянулась к телефону. Набрала маму.
— Алло, мам...
— Ой, Аллочка, привет! — голос мамы был необычно бодрым. — Как хорошо, что ты позвонила! Мы тут как раз с Виталиком сидим, обсуждаем...
— Мам, мне нужно поговорить. Серьёзно. Можно я приеду? Мне плохо.
— Что, опять со своим поругалась? — хмыкнула мама. — Или налоговая?
— Нет, мам. Здоровье. Всё серьёзно.
— Ну, приезжай, конечно. Только у нас к чаю ничего нет, купи что-нибудь по дороге, ладно? Зефирчику возьми, папа просил.
Алла стиснула зубы.
— Хорошо. Возьму.
Она купила зефир. И фрукты. И даже курицу-гриль, потому что знала — готовить маме будет лень.
В квартире пахло валерьянкой и почему-то жареным луком. Виталик лежал на диване в гостиной, укрытый пледом, и смотрел телевизор. Рядом на журнальном столике стояла пустая тарелка и кружка.
— Пришла? — мама выглянула из кухни. — Проходи, разувайся. Тише только, у Виталика мигрень жуткая. Весь день мучается, бедный.
Алла прошла на кухню, положила пакеты.
— Мам, сядь, пожалуйста.
Галина Петровна села, но взгляд её то и дело метался в сторону комнаты, где лежал «страдалец».
— Мам, у меня нашли опухоль, — сказала Алла прямо. — Нужна операция. Срочно. И деньги нужны. Много. Я сейчас на мели из-за кризиса.
Мама замерла. Её лицо вытянулось.
— Опухоль? Какая опухоль? Ты шутишь?
— Нет, мам, не шучу. Вот заключение, — Алла достала из сумки папку.
Мама даже не взглянула на бумаги.
— Господи, ну откуда у тебя это? Ты же здоровая, как лошадь! Никогда ничем не болела! Может, ошибка? Врачи сейчас такие, лишь бы деньги содрать.
— Мам, я была в трёх клиниках. Это не ошибка. Мне нужно около четырёхсот тысяч. У вас же есть накопления? Вы говорили про них, когда я приезжала в прошлый раз.
Галина Петровна отвела глаза. Она начала нервно теребить край скатерти.
— Аллочка... Ну как же так... Понимаешь, мы те деньги... Мы их Виталику отдали.
У Аллы внутри всё оборвалось.
— Что?
— Ну, ты же тогда отказала, — голос мамы стал жалобным и обвиняющим одновременно. — А мальчику машина нужна была. Он нашёл вариант, отличная машина, почти новая. Мы сняли всё, что было — четыреста пятьдесят тысяч — и отдали ему. Он уже купил. Вчера пригнал.
— Вы отдали ему все сбережения на машину? — Алла говорила тихо, но в кухне стало так тихо, что было слышно, как гудит холодильник.
— Ну зачем ты так драматизируешь? Он же работать на ней будет! Зарабатывать! Он вернёт... потом. А у тебя... Ты же сильная, Аллочка. Ты всегда выкручивалась. У тебя знакомые, бизнес. Кредит возьми, в конце концов. Тебе дадут, у тебя история хорошая. А Виталику кто даст? У него долги по алиментам.
— Мам, у меня, возможно, рак. А вы купили ему машину.
— Не говори так! — вскрикнула мама. — Это не просто машина, это его будущее! И вообще, что ты нагнетаешь? Вырежут и забудешь. Тётка Валя вон двадцать лет назад вырезала и бегает до сих пор. А Виталик... У него душа болит! Он так переживал из-за работы, у него давление скачет! Ты только о себе думаешь! Эгоистка!
В кухню заглянул Виталик. Вид у него был помятый, но вполне довольный.
— Чего вы тут кричите? Голова раскалывается. О, зефир! — он потянулся к пакету. — А чего курицу не порезали? Есть хочу.
Алла посмотрела на брата. На его пухлые пальцы, разрывающие упаковку зефира. На маму, которая суетливо вскочила и начала доставать тарелки.
— Сейчас, сынок, сейчас. Аллочка просто расстроилась немного, приболела.
— А, ну бывает, — равнодушно бросил Виталик, запихивая в рот половинку белого шарика. — Слушай, Алл, а у тебя нет знакомых в автосервисе? Мне там резину надо поменять, а цены бешеные. Может, со скидкой договоришься?
Алла смотрела на них, как на инопланетян. Словно стекло, которое отделяло её от них всю жизнь, вдруг стало бронированным и звуконепроницаемым. Она видела, как шевелятся их губы, как мама накладывает брату куриную ножку — самую зажаристую, какую она сама любила в детстве. Как папа, появившийся в дверях, кивает и говорит что-то про «надо потерпеть».
Они её не слышали. Они никогда её не слышали. Она была для них функцией. Банкоматом. Решателем проблем. Рабочей лошадью, которая вывезет. А если лошадь захромала — её нужно просто посильнее хлестнуть, чтобы не притворялась.
Виталик был их ребёнком. Стеклянным, хрупким, драгоценным. А она была... просто ресурсом.
Алла медленно встала.
— Ты куда? Поешь хоть, — сказала мама, не глядя на неё, занятая разделыванием курицы.
— Не голодна, — голос Аллы звучал чуждо, твёрдо и холодно.
Она взяла сумку.
— Алл, ну ты чего? — Виталик жевал, с интересом глядя на неё. — Обиделась, что ли? Ну извини, денег нет, правда. Сами еле сводим концы с концами. Ты там давай, лечись. Всё наладится.
Алла подошла к брату. Он инстинктивно отшатнулся, прикрывая тарелку рукой, словно боялся, что она отнимет еду.
— Приятного аппетита, — сказала она.
— Угу, — буркнул он.
Она вышла в прихожую. Мама выбежала следом, вытирая руки о фартук.
— Аллочка, ты не сердись на нас. Мы же любим тебя. Просто Виталик сейчас в такой сложной ситуации... А ты справишься. Я знаю. Ты же у нас железобетонная.
— Да, мам. Справлюсь.
Алла обулась, накинула пальто.
— Позвони, как доедешь! — крикнула мама ей в спину. — И узнай насчёт сервиса для Виталика, ладно? Ему очень надо!
Алла захлопнула дверь. Щелчок замка прозвучал как выстрел.
Она спустилась по лестнице, не дожидаясь лифта. Вышла на улицу. Холодный воздух ударил в лицо.
Достала телефон. Нашла контакт «Мама» и нажала «Заблокировать». Потом нашла «Виталик» и сделала то же самое. «Папа» — туда же.
Села в машину. В салоне пахло её духами и кожей сидений.
— Алиса, — сказала она голосовому помощнику. — Найди ближайший автосалон, где выкупают подержанные машины.
Бодрый голос начал строить маршрут.
Алла посмотрела на своё отражение в зеркале заднего вида. Глаза были сухими.
Она продаст машину. Продаст дачу, которая записана на неё. Она найдёт деньги. Она вылечится. Она выживет.
Но кормить этих людей она больше не будет. Стеклянный ребёнок вырос. А рабочая лошадь сдохла.
Она завела мотор и резко, с визгом шин, выехала с парковки, оставив позади окна родительской квартиры, где сейчас пили чай с её зефиром и обсуждали, какая она чёрствая и богатая.
По дороге она остановилась у пекарни. Купила себе маленький пирожок с вишней. Села на скамейку в сквере, под мелким дождём, и съела его. Одна. Медленно. Наслаждаясь каждым кусочком.
Вишнёвый сок тёк по пальцам, как кровь, но это была самая вкусная еда за последние годы.
Еда, которую никто не пытался отнять.