Нотариус положил на стол три фотографии. Чёрно-белые, с загнутыми уголками, будто их много раз доставали и рассматривали.
– Это тоже часть завещания, – сказал он. – Вместе с условием.
Я взяла снимки. Женщина у окна, лицо в тени. Мужчина на стройке, щурится от солнца. Ещё одна женщина – с книгой в руках, смотрит мимо камеры. Незнакомые люди. На обороте каждого – семь цифр, написанных знакомым почерком. Почерком отца.
– Что это за числа?
– Не знаю, – нотариус развёл руками. – Аркадий Сергеевич не объяснял. Сказал только, что вы разберётесь.
Тридцать лет мы не разговаривали. Он ушёл, когда мне было семнадцать. Просто собрал вещи и уехал. Мама плакала неделю, потом перестала произносить его имя. Я – тоже.
И вот теперь он умер. А я сижу в нотариальной конторе и слушаю про наследство, о котором не просила.
– Условие простое, – продолжил нотариус. – Вам нужно найти этих троих людей. Выяснить, что их связывало с вашим отцом. И… примирить их с его памятью. До годовщины смерти.
– Примирить? – я не поверила своим ушам. – Как это вообще возможно?
– Это ваш отец так сформулировал. Дословно: «Помочь им простить меня или принять мои извинения».
Полгода. У меня полгода на то, чтобы найти трёх незнакомцев по старым фотографиям и каким-то цифрам. И заставить их простить человека, которого я сама не смогла простить за тридцать лет.
– А если я не справлюсь?
– Тогда всё состояние уйдёт на благотворительность. Фонд помощи детям-сиротам.
В дверь постучали. Нотариус нахмурился.
– Я никого не ждал…
Дверь открылась, и вошёл мужчина под шестьдесят в дорогом, но странно сидящем костюме. Пиджак был ему великоват, будто он похудел или покупал на вырост. На манжете блеснула золотая запонка.
– Эдуард Громов, – представился он, не дожидаясь приглашения. – Племянник покойного. Я тоже имею право присутствовать при оглашении.
– Оглашение закончено, – сухо ответил нотариус. – Вам отправят копию.
– Копию чего? Этого фарса? – Эдуард повернулся ко мне. – Ты же понимаешь, Вера, что это бред? Какие-то фотографии, какие-то люди… Дядя был болен. Завещание можно оспорить.
Я сжала снимки крепче.
– Не твоё дело.
– Как раз моё. Я работал на него двадцать лет. Двадцать лет! А он оставил всё тебе – дочери, которая его знать не хотела.
– Я его не просила.
– Но ты же возьмёшь? – он усмехнулся. Улыбка была странной – губы растянулись, а глаза остались неподвижными. – Конечно, возьмёшь. Только не справишься. Полгода найти трёх человек без имён? Удачи.
Он развернулся и вышел. Нотариус вздохнул.
– Простите. Я не думал, что он узнает так быстро.
– Он прав, – сказала я. – Как искать людей без имён?
Нотариус помолчал.
– Есть один человек. Частный детектив. Аркадий Сергеевич его рекомендовал.
Он протянул визитку. Константин Рябов. Частный сыщик.
– Почему отец рекомендовал именно его?
– Не знаю. Но сказал, что этому человеку можно доверять.
***
Костя Рябов оказался мужчиной за сорок с тихим голосом – приходилось наклоняться, чтобы расслышать. Его офис занимал угол в собственной квартире: стол, ноутбук, кофеварка. На стене – единственное фото: женщина с мягкими чертами лица.
– Мать, – пояснил он, заметив мой взгляд. – Умерла три года назад.
– Мне жаль.
Он кивнул и взял фотографии.
– Интересно. Цифры на обороте – это старые номера телефонов. Городские, семизначные. До реформы нумерации.
– И как это поможет?
– Номера привязаны к адресам. Можно попробовать восстановить. Часть баз сохранилась.
Он говорил спокойно, но я заметила, как его пальцы задержались на снимках чуть дольше, чем нужно.
– Вы знали моего отца?
– Нет, – ответил он слишком быстро. – Только слышал о нём.
Я не поверила, но промолчала. У меня не было выбора – только он и эти фотографии.
– Сколько вы берёте?
– Оплата по результату. Найдём людей – тогда поговорим.
Это тоже было странно. Кто работает без предоплаты?
– Почему?
Он пожал плечами.
– Долги надо отдавать.
Я вздрогнула. Отец говорил так же. Точно так же. Я слышала эту фразу в детстве десятки раз.
– Откуда вы…
– Начнём с первого номера, – он перебил меня. – Дайте неделю.
***
Через восемь дней мы стояли у калитки старого дома в Подмосковье. Участок был ухоженным – кто-то много работал в саду. На крыльце сидела женщина под семьдесят с загорелым лицом и волосами, собранными в тугой пучок.
– Зинаида Полякова? – спросил Костя.
– Кто спрашивает?
– Меня зовут Вера. Вера Громова. Я дочь Аркадия Громова.
Женщина замерла. Потом медленно встала.
– Уходите.
– Пожалуйста…
– Я сказала – уходите! Тридцать лет прошло. Тридцать лет! Нечего ворошить.
– Он умер, – сказала я. – Мой отец.
Зинаида остановилась.
– Когда?
– В декабре. Полгода назад.
Она долго молчала. Потом села обратно на крыльцо.
– Заходите. Чай поставлю.
Дом был простым, но чистым. На стенах – фотографии детей и внуков. Зинаида разливала чай из старого самовара.
– Я работала на него бухгалтером. В девяносто шестом. Хорошая работа, приличная зарплата. А потом он меня уволил.
– За что?
– За воровство, – она криво усмехнулась. – Которого не было. Кто-то подставил меня. Подделал документы. А ваш отец даже слушать не стал. Выгнал в один день.
– Мне жаль.
– Жаль? – она хмыкнула. – Мне тоже было жаль. Три месяца работу найти не могла. С волчьим билетом-то. А потом…
Она замолчала.
– Что потом?
– Потом мне позвонили из банка. Сказали, что на моё имя открыт счёт. И там деньги. Много денег. Анонимно. Я так и не узнала, кто это сделал.
Я посмотрела на Костю. Он кивнул – думал то же самое.
– Это был мой отец.
– С чего вы взяли?
– Он хранил вашу фотографию. И номер телефона. Тридцать лет.
Зинаида опустила глаза.
– Дурак, – прошептала она. – Мог бы просто извиниться.
– Он не умел, – сказала я и сама удивилась, как легко это вышло. – Не умел говорить такие вещи. Но делал.
Мы сидели ещё час. Зинаида рассказывала про свою жизнь – как вырастила детей на те деньги, как купила этот дом, как каждый год думала: кто же это был?
– Передайте ему… – она осеклась. – Нет. Уже некому передавать.
– Я передам, – сказала я. – Там, куда он ушёл.
***
Второго человека – Тимура Асланова – мы нашли через две недели. Он оказался успешным бизнесменом, владельцем сети автомастерских. Встретил нас в своём офисе – просторном, с панорамными окнами.
– Громов? – он нахмурился. – Аркадий Громов?
– Вы его знали?
– Нет. То есть… – он потёр переносицу. – Я думал, что не знал. Но это имя…
Он замолчал. Долго смотрел в окно.
– В девяносто шестом у меня была авария. Мотоцикл, грузовик, перекрёсток. Мне было двадцать два. Врачи сказали – операция нужна срочно, а денег нет. Родители продали всё, что могли. Не хватало.
– И?
– И однажды утром хирург сказал: всё оплачено. Анонимно. Я потом пытался узнать – кто? Зачем? Ничего.
– Это был мой отец.
Тимур повернулся ко мне.
– Откуда вы знаете?
Я показала ему фотографию. Он узнал себя – молодого, на стройке, щурящегося от солнца.
– Это же… Это я. Где он её взял?
– Не знаю. Но он хранил её тридцать лет. И ваш номер телефона.
Тимур сел. Руки у него дрожали.
– Я даже не знал его. Никогда не видел. Почему он это сделал?
– Потому что мог, – сказал Костя. Он говорил тихо, как всегда, но что-то в его голосе изменилось. – Её отец помогал людям. Просто не любил об этом говорить.
Я посмотрела на него. Он отвёл глаза.
– Вы точно его не знали?
– Я должен вам кое-что рассказать, – сказал он. – Но позже. Когда найдём третьего человека.
***
С Лидией Фоминой оказалось сложнее. Номер телефона давно не работал, адрес сменился трижды. Костя искал её почти месяц.
– Нашёл, – сказал он однажды утром. – Она живёт в Твери. Работает библиотекарем.
Мы поехали на следующий день. Лидия встретила нас в читальном зале – тихая женщина за шестьдесят, веки чуть опущены, будто давно не высыпалась.
– Я знала, что когда-нибудь придут, – сказала она, когда я представилась. – Только думала, что это будет он.
– Вы знали моего отца?
Она кивнула.
– Мы любили друг друга. Давно. Ещё до твоего рождения.
Я села. Ноги не держали.
– Что?
– Он хотел на мне жениться. А я испугалась. Он был слишком… настоящим. Слишком честным. А я была молодая и глупая.
– Что вы сделали?
Лидия отвернулась.
– Выбрала другого. Того, кто казался легче, проще. И предала Аркадия. Рассказала его секреты конкурентам.
Она плакала. Тихо, беззвучно.
– Он лишился первого бизнеса из-за меня. Всё потерял. И никогда не простил.
– Но он хранил вашу фотографию.
– Я знаю. Потому что любил. И потому что не умел прощать. Всю жизнь носил эту обиду.
Я поняла кое-что важное. Отец не умел говорить о чувствах – ни о любви, ни о прощении. Он ушёл от нас с мамой не потому, что не любил. А потому, что не знал, как остаться.
– Он хотел, чтобы вы его простили?
– Думаю, он хотел попросить прощения сам, – сказала Лидия. – Только не успел.
***
На обратном пути из Твери Костя молчал. Я тоже. Мы проехали полдороги, прежде чем он заговорил.
– В девяносто шестом моей матери поставили диагноз. Редкая болезнь. Лечение стоило больше, чем наша квартира.
Я слушала, не перебивая.
– Мне было одиннадцать. Отца не было. Мы с мамой жили вдвоём. Она работала на фабрике у твоего отца. Простой работницей. Ничего особенного.
– И он помог?
– Оплатил всё. Лечение, лекарства, реабилитацию. Три года платил. Мама прожила ещё двадцать семь лет. Вырастила меня. Увидела, как я окончил университет, стал работать.
Он помолчал.
– Она рассказала мне только перед смертью. Всю жизнь молчала, потому что он попросил. А тогда же сказала: найди его и поблагодари. Только я не успел. Он умер раньше.
Теперь я понимала. Почему он взялся за это дело. Почему работал без предоплаты. Почему знал ту фразу.
– Долги надо отдавать, – повторила я.
– Это он так говорил. Всегда.
– Знаю. Я слышала в детстве.
Мы доехали до Москвы в молчании. Но это было хорошее молчание. Как будто мы наконец поняли друг друга.
***
За неделю до годовщины смерти отца мне позвонил Эдуард.
– Сдавайся, – сказал он. – Время вышло.
– У меня ещё неделя.
– И что ты сделаешь за неделю? Условие не выполнено.
– Выполнено.
Он засмеялся.
– Ты нашла трёх человек без имён за полгода? Не смеши меня.
– Нашла. И помирила. У меня есть доказательства.
Тишина в трубке.
– Это ничего не значит, – наконец сказал он. – Я оспорю завещание. У меня есть документы, которые докажут, что дядя был невменяем.
– Нет у тебя никаких документов, Эдуард.
– Откуда ты…
– Потому что их никогда не было. Зато есть другие документы. Которые доказывают, что ты пытался переписать часть активов на себя ещё при жизни отца.
Снова тишина. Дольше.
– Кто тебе сказал?
– Твоя запонка.
– Что?
– Золотая запонка с инициалами АГ. Аркадий Громов. Она лежала в его кабинете. В сейфе. Вместе с документами. Откуда она у тебя, Эдуард?
Он повесил трубку.
Костя нашёл записи камер видеонаблюдения. Эдуард заходил в кабинет отца за два дня до его смерти. Подделал подписи на нескольких бумагах. Взял запонку – просто потому, что хотел что-то украсть напоследок.
Только не знал, что отец давно всё переписал. И оставил ловушку для того, кто попытается обмануть.
– Он знал, – сказала я Косте. – Знал, что Эдуард попытается.
– Твой отец много чего знал. И много чего делал. Просто не говорил об этом.
***
В годовщину смерти я собрала их всех. Зинаиду, Тимура, Лидию. И Костю. Мы сидели в старой квартире отца – он не продал её, хотя мог. Хранил как память о времени, когда был счастлив.
На столе стояли три фотографии в одной рамке. Женщина у окна. Мужчина на стройке. Женщина с книгой.
– Он не умел говорить, – сказала Зинаида. – Но делал.
– Он не умел прощать, – добавила Лидия. – Но хотел.
– Он помогал незнакомым людям, – сказал Тимур. – И никогда не ждал благодарности.
Я взяла рамку и поставила её рядом с портретом отца. Он смотрел с фотографии – строгий, с жёсткими чертами лица. Но теперь я видела в этом лице что-то другое. Не холодность. Одиночество.
– Ты всю жизнь отдавал долги, папа, – сказала я. – А теперь их отдали тебе.
Костя подошёл и положил руку мне на плечо.
– Он был бы рад.
– Думаешь?
– Знаю.
Мы стояли так несколько минут. Я, дочь, которая не знала своего отца. И четверо людей, которые знали его лучше меня. Каждый – по-своему.
За окном начинался дождь. Декабрьский, холодный. Как год назад, когда он умер.
Но в этот раз мне не было холодно.
***
Через месяц нотариус подтвердил: условие выполнено. Наследство моё.
Я сидела в его кабинете и думала о том, что делать с деньгами. Их было много. Больше, чем я могла представить.
– Есть один фонд, – сказал нотариус. – Помощь семьям, где болеют дети. Ваш отец жертвовал туда каждый год. Анонимно.
– Сколько?
– Много.
Я кивнула.
– Продолжайте. От моего имени.
Нотариус улыбнулся. Впервые за всё время.
– Ему бы понравилось.
– Да, – сказала я. – Теперь понимаю.
Я вышла на улицу. Январь, холодный и серый. Больше года прошло с тех пор, как я узнала о его смерти. Тогда я думала, что ненавижу человека, который меня бросил.
Теперь я знаю: он никого не бросал. Просто не умел оставаться.
В кармане лежала старая фотография. Единственная, которую он хранил отдельно. Женщина с маленькой девочкой на руках. Мама и я. Мне года три, не больше.
На обороте – его почерком: «Мои девочки».
Долги надо отдавать. Он всю жизнь отдавал свои. А мне оставил один – понять его.
Я отдала.
Подпишись, чтобы мы не потерялись ❤️
Рекомендуем к прочтению: