— Живую. Дышащую. С морщинками у глаз от улыбок, а не от напряжения. С румянцем на щеках от солнца, а не от стыда.
«Я выжила, — думает она, допивая кофе. — Я победила. Не их — себя прежнюю».
Торговый центр «Мега» на окраине встретил Ирину шумом, толпой, запахом попкорна и кондиционеров.
Она припарковала машину — уже не ту серебристую «Тойоту», а новую, белую «Хонду», купленную прошлой весной на деньги, возвращённые по суду.
Суд длился 9 месяцев. Глеб и Лариса пытались оспаривать: нанимали адвокатов, лгали под присягой. Но доказательства были железными — записи, выписки, свидетельские показания.
В марте 2009 года суд постановил вернуть Ирине 350 тысяч рублей плюс моральный ущерб — ещё 100 тысяч. Уголовное дело по мошенничеству закрыли за примирением сторон. Ирина не хотела, чтобы Глеб сидел; она просто хотела, чтобы он исчез из её жизни. И он исчез.
Ирина шла к входу в торговый центр: лёгкая сумка на плече, летние туфли, солнечные очки.
У служебного входа, возле мусорных баков, стояла женщина в оранжевом жилете с надписью «Клининг сервис». Курила, опершись на стену.
Волосы тусклые, сбитые в неряшливый хвост; седые пряди пробиваются сквозь рыжую краску. Лицо осунувшееся, скулы выпирают, под глазами — тёмные мешки. Руки в синяках и царапинах. На ногах — дешёвые кроссовки, стоптанные, с дырой на носке.
Лицо постарело лет на десять, может, на пятнадцать. Это была Лариса.
Их глаза встретились. В глазах Ларисы вспыхнуло что‑то: узнавание, стыд, злоба — всё сразу, быстрая смена эмоций, как кадры в кино.
Она сделала шаг вперёд, оторвалась от стены. Рот приоткрылся, будто хотела заговорить, попросить оправдаться, крикнуть что‑то.
Ирина не остановилась. Она прошла мимо, глядя сквозь Ларису, будто там, где стояла женщина в оранжевом жилете, был просто воздух. Не чувствовала ни ненависти, ни жалости. Только абсолютное безразличие — как к пустому месту, как к тени, которая когда‑то имела форму, но теперь растворилась.
Лариса замерла, рука с сигаретой повисла в воздухе.
Ирина увидела краем глаза, как дрогнули губы бывшей соседки, как плечи ссутулились ещё сильнее.
Ирина зашла в торговый центр, не оглянувшись.
Внутри было прохладно, играла музыка, дети смеялись у фонтана. Жизнь продолжалась.
А Лариса осталась снаружи — у мусорных баков, с сигаретой и пустотой.
Ирина слышала от соседей по посёлку: новости распространяются быстро в маленьких сообществах.
— Глеб спился. Уехал к матери в деревню в Тульской области — в дом без газа и водопровода. Перебивается случайными заработками: то дрова колет, то забор кому‑то починит. Пьёт денатурат, когда денег нет. Обвиняет весь мир: Ирину, которая «довела»; Ларису, которая «обманула»; начальство, которое «не поняло»; кризис, который «всё разрушил». Только себя не обвиняет.
— Лариса живёт в общежитии на Алтуфьевском шоссе. Комната — 12 квадратных метров: ржавая батарея, тараканы в щелях. Работает уборщицей в трёх местах: торговый центр, офисное здание, ночная смена в больнице. Встаёт в пять утра, ложится в час ночи. Руки в ожогах от химии, спина болит от швабры и вёдер.
Степан подал на развод в ноябре 2008 года. Процесс прошёл быстро: Лариса не возражала, даже на суд не пришла. Дети остались с отцом.
Мирон и Савелий увидели мать в последний раз в октябре — когда она пришла забрать свои вещи. Ушла, не попрощавшись.
А «великая любовь» Глеба и Ларисы рассыпалась через месяц после изгнания. Они съехались в ту комнату на Алтуфьевском — и начался ад: ссоры каждый день, обвинения, крики.
— Это ты меня втянула!
— Это ты обещала виллу!
Дрались даже — соседи вызывали полицию.
В декабре Лариса выставила Глеба, сменила замок. Он уехал к матери — и больше они не виделись.
Мечта о вилле в Турции с видом на море обернулась комнатой с тараканами и ведром для мытья полов.
Справедливость, как оказалось, имеет чёрное чувство юмора.
Вечер опустился на Сосновый Бор — тёплый и золотой.
Яблоневый сад между домами утопал в белых лепестках. Они падали, кружились, ложились на землю мягким ковром, шуршали под ногами, пахли весной и обновлением.
Аккуратная дорожка между деревьями, выложенная брусчаткой, извивалась между стволами.
По ней — медленно, очень медленно, но сама, без трости, без поддержки, без палки — шла Нина Фёдоровна.
На ней — нарядное платье в мелкий цветочек: синие незабудки на белом фоне. Шила сама к этому дню за швейной машинкой, которой уже 40 лет.
На груди сияла фамильная брошь: серебро и александрит, переливающийся красным на закатном солнце.
— Походка ещё неуверенная: она делала маленькие шажки, прислушивалась к новым коленям. Немецкие имплантаты. Операция прошла в феврале 2009 года, реабилитация длилась год. Врачи говорили, что в её возрасте это — чудо. Но она шла. Сама. Без боли. Без мук. Просто шла, и каждый шаг был победой.
Ирина стояла на террасе, держась за перила, и не могла отвести глаз.
Нина Фёдоровна дошла до конца дорожки, до последней яблони, повернулась, улыбнулась. Улыбка светилась на всё лицо, глаза сияли, как у девочки.
— Посмотри, Иришенька, — голос дрожал от радости и гордости. — Я дошла. До конца сада. Сама.
Ирина не удержалась. Слёзы хлынули — первые слёзы счастья за полтора года.
Она сбежала с террасы — босиком по траве, мокрой от вечерней росы, — кинулась к матери, обняла крепко, нежно, прижалась лицом к её плечу. Запах лаванды и яблоневого цвета. Запах детства. Запах дома.
— Ты идёшь, мама! — шептала Ирина сквозь слёзы. — Ты идёшь!
— Иду, доченька! — Нина Фёдоровна гладила дочь по волосам, по спине — как гладила, когда Ирина была маленькой и приходила с разбитыми коленками.
— Справедливость, Иришенька, оказалась лучшим лекарством. Врач говорит: ещё месяц тренировок — и я до озера дойду. До самого озера.
Они стояли в обнимку под яблонями, и лепестки падали на их волосы, на плечи, на платья — белые, лёгкие, как благословения, как снег, который приходит не морозом, а милостью.
Этот момент был главным. Ради этого всё было: борьба, боль, холодная месть, суды, бессонные ночи, слёзы в подушку. Ради этого мать снова может жить.
К семи вечера калитка скрипнула — и во двор вошли Степан с сыновьями.
Мирон вытянулся — уже почти по плечу отцу. Двенадцать лет, худой, жилистый, в футбольной форме «Спартака».
Савелий — на два года младше: коренастый, крепкий, как отец. Нёс большую коробку с пирожными «Птичье молоко», перевязанную золотой лентой.
Степан — в чистой светлой рубашке, не в рабочей спецовке, которую носил всегда, а в выходной, отутюженной. Пахнет одеколоном «Саша» и свежестью. Выбрит, волосы пострижены. Седины на висках больше, но лицо спокойное, открытое — без той боли, что была полтора года назад.
— Тётя Ира! — Мирон кинулся к ней, обнял за талию. — Мы сегодня в финал вышли по футболу! Представляешь? И папа гол забил на турнире отцов и детей — ударом с угла!
— Да ладно! — смутился Степан, почесал затылок. — Повезло просто.
— Не повезло! — запротестовал Савелий, протягивая Ирине коробку с пирожными. — Папа красиво забил, все хлопали.
На террасе был накрыт стол: белая льняная скатерть, полевые цветы в простой стеклянной вазе — ромашки и васильки, которые Ирина собрала утром на лугу за посёлком; домашние пироги Нины Фёдоровны — с капустой, с яблоками, с творогом. Чайник на плите свистел, и запах заваренного чая мешался с ароматом яблонь.
Вечер был тёплый. Солнце садилось за сосны, окрашивая небо в розовый и золотой; воздух становился гуще, как мёд.
Сели за стол. Ели, пили чай, смеялись. Мирон рассказывал про финал, размахивал руками, показывал, как забивали голы. Савелий тихо ел пирог, но глаза его светились. Нина Фёдоровна прикрывала рот рукой, когда смеялась — по старинке, как учили в её молодости.
Степан сидел рядом с Ириной — не касаясь, но близко. Их локти почти соприкасались, когда он передавал ей сахарницу, когда она протягивала ему салфетку.
— Тётя Ира, — вдруг серьёзно спросил Савелий, оторвавшись от пирога, — а когда вы с папой поженитесь?
Тишина. Степан поперхнулся чаем, закашлялся. Нина Фёдоровна прикрыла улыбку ладонью.
Мирон пнул брата под столом:
— Савка, ну ты даёшь!
Ирина засмеялась — легко, искренне, так, как не смеялась годами:
— Савушка, какой ты прямой! Прямо как стрела!
— А что? — Савелий пожал плечами. — Все в школе спрашивают, говорят, вы же как семья. И бабушка говорит, что вы хорошая пара.
Степан прочистил горло, посмотрел на Ирину. В его глазах было что‑то тёплое, осторожное — как первый огонёк весной.
— А что? Мальчишки правду говорят, — сказал он тихо, но твёрдо.
Протянул руку, взял ладонь Ирины. Его рука была большой, мозолистой, тёплой, пахла цементом и честным трудом. Первое прикосновение за полтора года — не страсть, не пожар юности, а тихая зрелая нежность, как тлеющие угли, что согревают долго.
— Ирина сжала его пальцы в ответ.
Нина Фёдоровна прикоснулась к броши на своей груди — серебро и александрит, семейная память.
— Отец бы одобрил, Иришенька, — сказала она тихо, и на глазах её выступили слёзы, но это были слёзы благословения. — Степан — хороший человек. Честный. Работящий. Детей любит. Тебя любит — я вижу, как он на тебя смотрит.
Мирон и Савелий переглянулись, улыбнулись.
— Значит, свадьба будет? — спросил Мирон.
— Будет, — Степан не отпускал руку Ирины. — Не завтра. Не спешим. Но будет.
Солнце село за сосны, и на небе зажглись первые звёзды. Гости ушли около десяти.
Мальчишки зевали — Степан повёл их домой. Их дом напротив светился окнами, тепло и уютно.
Нина Фёдоровна легла спать в соседней комнате. Она теперь жила с Ириной — переехала в марте, когда окончательно окрепла после операции.
Ирина сидела на террасе, укрывшись клетчатым пледом — тем самым, что бабушка вязала. Смотрела на звёзды над соснами: такие яркие в майском небе, что казалось, можно дотянуться рукой.
В руках — блокнот с эскизами. Она листала наброски: яблоневый сад, дом, мама у окна, Степан с сыновьями.
На последней странице — карандашный набросок: Степан с детьми стоят под яблоней. Мама идёт по дорожке, Ирина рядом. Семья. Подпись под рисунком: «Моя новая семья».
Ирина закрыла блокнот, положила на колени. Закрыла глаза. Вдохнула полной грудью.
Воздух пах ночными цветами, сосновой смолой, далёким дымом из чьего‑то камина.
«Жизнь — это не то, что с нами случается. Это то, как мы на это отвечаем, — подумала она. — Отец учил меня: честь нельзя купить, но очень легко продать. Глеб и Лариса продали свою. Я свою сохранила. И этого достаточно».
Завтра она начнёт новую картину — портрет матери у окна, с книгой в руках. Память. Любовь. Верность.
Впереди — свадьба со Степаном, простая, как и должна быть настоящая. Впереди — двое мальчишек, которым она станет второй мамой. Впереди — жизнь, где можно дышать полной грудью.
Запах яблоневого цвета мешался с ночным воздухом.
«Я выстояла. Я построила новый дом — не из кирпича, а из правды», — подумала Ирина.
Где‑то вдалеке запел соловей — первый в этом году. Голос его лился в ночь, светлый и чистый.
Ирина слушала, укрывшись пледом, и на душе было тихо. Новая весна пришла не только в сад. Она пришла в её сердце.
Прочитать новые и интересные истории можно: