Творческое продолжение классики
Это художественная фантазия на тему произведения «Тихий Дон» автора Михаил Александрович Шолохов. Как бы мог продолжиться сюжет, если бы писатель решил его развить?
Оригинальный отрывок
Вот и сбылось то немногое, о чём бессонными ночами мечтал Григорий. Он стоял у ворот родного дома, держал на руках сына… Это было всё, что осталось у него в жизни, что пока ещё роднило его с землёй и со всем этим огромным, сияющим под холодным солнцем миром.
Продолжение
Григорий стоял на пороге родного куреня, держа на руках сына. Мишатка прижимался к отцовской шинели, не понимая ещё, что этот измождённый, седой человек с мёртвыми глазами — его отец. Дон нёс свои воды мимо, равнодушный к человеческому горю, как нёс их веками.
Первым, кто увидел Григория, был старый Пантелей Прокофьевич... Нет, не Пантелей — того уже три года как схоронили. Первой увидела Дуняшка, выбежавшая на крыльцо с подойником. Она остановилась как вкопанная, и молоко плеснуло через край, белыми каплями упав на чёрную весеннюю землю.
— Гриша... — прошептала она, и подойник выпал из её рук, загремев по ступеням.
Мишкин Кошевой появился в дверях, и лицо его окаменело. Рука непроизвольно потянулась к поясу, где когда-то висел наган, но пояс был пуст — мирное время.
— Здорово, Мишка, — сказал Григорий хрипло. — Не стреляй. Настрелялся уже.
Они стояли друг против друга — два человека, которых война развела по разные стороны, а судьба свела под одной крышей. Между ними была кровь брата Петра, была ненависть, были годы, когда каждый из них мог убить другого и считал бы это правильным.
— Сдаваться пришёл? — спросил Кошевой, и в голосе его не было торжества, только усталость.
— Домой пришёл. К сыну.
Дуняшка бросилась к брату, обняла его, заплакала. Григорий стоял, не выпуская Мишатку, и смотрел поверх сестриной головы на Дон. Река сверкала под весенним солнцем, и где-то далеко, за излучиной, кричали чибисы.
— В район надо сообщить, — сказал Кошевой. — Сам понимаешь.
— Понимаю.
— Мишка! — Дуняшка обернулась к мужу, и в глазах её была мольба. — Мишка, он же брат мне! Он же... Гляди на него, какой он! Куда ему бегать? Отбегался.
Кошевой молчал. Он смотрел на Григория — на его седую голову, на шрам через всё лицо, на руки, которые когда-то рубили таких, как он, Кошевой, а теперь бережно держали ребёнка.
— Посля обеда поедем, — сказал он наконец. — Дай человеку поесть.
Григорий опустил сына на землю, и Мишатка тут же спрятался за отцовскую ногу, с опаской глядя на незнакомых людей.
— Это тётка твоя, — сказал Григорий. — Дуняшка. А это... — он помедлил, — это дядька Михаил.
— Который на лошади? — спросил Мишатка.
— Какой лошади?
— Мамка говорила, что дядька Михаил на лошади приедет и тебя заберёт.
Григорий ничего не ответил. Он только провёл рукой по голове сына — жест, который повторял сотни раз в последние дни, будто не верил, что мальчик рядом, что он настоящий.
Они вошли в курень. Григорий остановился на пороге, оглядывая родные стены. Всё изменилось и ничего не изменилось. Те же полати, та же печь, тот же запах — дым, кизяк, что-то неуловимо родное, от чего защемило в груди.
— Садись, — сказала Дуняшка, — я борща налью. Остался ещё вчерашний.
Григорий сел за стол, посадил Мишатку рядом. Мальчик прижался к отцу, не сводя глаз с Кошевого, который стоял у окна, сложив руки на груди.
— Где Аксинью схоронил? — спросил Кошевой.
Григорий вздрогнул. Он не ожидал этого вопроса — не сейчас, не от него.
— В степи. Где настигли.
— Крест поставил?
— Поставил.
Кошевой кивнул и отвернулся к окну. За окном жила своей жизнью станица — кричали петухи, где-то стучал молот, женский голос звал Ваньку обедать. Читать далее ->
#Продолжение_классики