— Я тебя люблю!
— Я тоже тебя люблю, но…
Мы лежали с Ильёй на диване. В голове еще стоял легкий гул, остатки вчерашнего праздника у Ленки, где всё и завертелось. Мы пили домашнюю наливку, смеялись, а потом Илья вызвался меня проводить. И как-то так вышло, само собой получилось, что мы оказались у меня дома.
Теперь назревал вопрос: «А что дальше?».
Я ведь замужем. По документам, по совести, по венчальному кольцу, которое сейчас сиротливо лежало в шкатулке. Мужа моего, Никиту, посадили год назад. До сих пор в голове не укладывается. Он ведь у меня тихий был, рассудительный, за всю жизнь слова грубого не сказал. А тут — как бес вселился. На сенокосе бригадир что-то не то ляпнул, или по работе они не поладили, не знаю точно... Никита вспыхнул и отделал его так, что того на скорой в город увезли. Полуживого.
Дали Никите срок. Большой срок. Бригадир так всё завернул, как будто Никита ему угрожал.
Посадили моего. И всё. Жизнь моя развалилась на «до» и «после». Я честно ждала. Первые полгода выла в подушку, письма писала длинные, передачи собирала, пока последние деньги не кончились.
А тут Илья. Парень из моего прошлого, первая школьная любовь. Мы с ним на выпускном один раз «сблизились» под старыми ивами у реки, а потом он уехал в город и пропал. Я тогда погоревала немного и вышла за Никиту из соседней деревни. Он меня забрал к себе, дом справили, жили–не тужили. До той проклятой драки.
***
— Какое ещё «но»? Что не так, Людмила? — Илья приподнялся на локте и посмотрел на меня в упор своими жгучими чёрными глазами.
Я укуталась в плед, встала, и босыми ногами по холодному полу прошла к окну.
— Илья, не делай вид, что ничего не знаешь, — я обернулась. — Никита мой… Жду я его. Сама не знаю, как так вышло, согрешила я… Но он ведь вернется. А если узнает, что тут другой мужик в его доме был, сам знаешь, что будет.
Илья усмехнулся, скатываясь с дивана.
— Людмила, ты в своём уме? Сколько лет ему ещё сидеть?
— Восемь… Или девять. Не помню я точно, в голове всё спуталось.
— А что с тобой будет через девять лет? Ты что, одна такая? Не ждут мужиков столько. Не дури, Люда.
— А что такого в этом? Ну жду. Он ведь муж мой. Любил меня.
— Ты ждёшь того Никиту, понимаешь? А оттуда вообще не он вернётся. Ты видела этих, которые оттуда приходят? С таким ты хочешь жизнь доживать?
— Не знаю я… Ничего не знаю! — я закрыла лицо руками и всхлипнула.
— Зато я знаю, — он притянул меня к себе, прижал мою голову к своему плечу. — Разводиться тебе с ним надо. Жить надо, пока молодая.
Я молчала, уткнувшись ему в грудь. Когда он был рядом, все мои правильные мысли куда-то улетали. Стосковалось тело по ласке, которой я не видела целый год.
Илья стал приходить часто. Ночами, огородами, чтобы соседи не пронюхали. Но деревня — это ведь не город, тут даже у стен уши есть. Страх, что Никите донесут, стал моим постоянным спутником. Мне даже казалось, что он там, за колючей проволокой, всё видит и чувствует.
В конце концов, я не выдержала. Собрала вещи, закрыла наш с Никитой дом на тяжелый замок и уехала в соседнюю деревню к матери. Думала, там спокойнее будет, подальше от лишних глаз.
Но Илья и туда дорогу нашел. Стал захаживать почти каждый вечер. Мать моя только вздыхала тяжело, глядя на наши «посиделки».
— Эх, дочка, не ожидала я от тебя такого! — причитала она, сидя на кухне. — Совсем стыд потеряла. Никитка-то узнает, прибьёт обоих!
— Не вздумай сказать ему, мам! — я звякнула чашкой о блюдце. — Не лезь, и так тошно. Всему своё время.
— Ох, грех это, Люда, — мать перекрестилась, глядя на угол с иконами. — Великий грех.
Прошел месяц. Илья всё больше осваивался, вел себя уже как хозяин, хоть мать его и не жаловала, но и из дома не гнала — боялась, видно, что я совсем с катушек сорвусь.
Однажды вечером мы сидели с ним на крыльце.
— Илья, я решила, — сказала я тихо. — Подам на развод. Чего тянуть? Только зря и его, и себя мучаю. Напишу письмо, всё честно скажу. Что встретила другого, что ждать не в силах…
Илья, который до этого весело грыз семечки, вдруг замер. Он тяжело вздохнул и отвел взгляд.
— Сказать-то нужно, спору нет, — произнёс он задумчиво. — Но… вот, не знаю даже…
— Чего ты не знаешь? Ты же сам меня уговаривал! Твердил, что жизнь проходит.
— Ну, уговаривал… — он замялся, почесал затылок. — Просто… как бы он там не… это самое…
— Да чего — «это самое»? Говори ты понятнее!
— Чего-чего? Не вздёрнулся бы он там от таких новостей.
Я застыла.
— То есть… как это? А как же мы?
— Короче, Люда, не торопись ему такое сообщать, — Илья встал и отряхнул штаны. — Пусть ходит, думает, что всё нормально. Пиши ему, как прежде: мол, люблю-целую, жду-не дождусь. А там с годами… Ну, само как-нибудь рассосется. Время покажет.
Он чмокнул меня в щеку и быстро зашагал к калитке. А я осталась сидеть на крыльце. Я не знала, что там должно было «показать время», но жизнь потекла своим чередом. Мы уже совсем как муж с женой жили. Только вот в паспорте я всё ещё числилась супругой Никиты.
Мама моя сначала ворчала под нос. Но человек — он ведь ко всему привыкает. Посмотрела она, как Илья мне помогает, как в доме мужской дух появился, да и махнула рукой.
— Живите, как знаете, — сказала она однажды. — Перед Богом отвечать сама будешь, Люда. Только смотри, дочка, на двух стульях сидеть — задница заболит.
Иногда я ездила в соседнюю деревню, следила, чтобы наш с Никитой дом совсем заброшенным не выглядел. Я открывала окна, выметала пыль, подкрашивала ставни, чтобы люди не болтали, мол, совсем баба хозяйство забросила, мужа похоронила заживо. Соседки выходили, заглядывали через забор, выспрашивали: «Ну что там твой? Скоро ли?». А я только кивала, отводила глаза и поскорее уезжала назад, к Илье.
С Никитой я общалась по переписке, а иногда он звонил с чужих номеров. Я врала. Врала вдохновенно. Писала, что жду, что скучаю, что огурцы в этом году не уродились. На свидания не ездила — придумывала сотни причин: то мама болеет, то спину прихватило, то денег на билет нет. Никита верил. Или делал вид, что верит. А я… я просто боялась. Слова Ильи про то, что Никита может руки на себя наложить, если правду узнает, застряли в моей голове, как заноза. Нет, такой грех на душу я брать не желала. Пусть думает, что дома его ждёт верная жена. Так спокойнее.
Так прошло три года. Я уже и привыкла к этой двойной жизни.
И вот однажды, в обычный будний день, зазвонил телефон. Номер незнакомый. Я вытерла руки о подол и нажала на кнопку.
— Алло?
— Алло, Людмилка! — из трубки шёл хриплый, радостный, до боли знакомый голос. Это был Никита. — Дома ты? У нас в деревне или где?
— Нет… я у мамы, — прошептала я, чувствуя неладное.
— Тогда еду к твоей мамке! Прямо сейчас на попутку сяду! Люда, слышишь? Меня выпустили! Освободили!
— Как так? Никита, тебе же ещё столько… Как рано-то!
— Амнистия, ёк-макарёк! Повезло твоему мужику! Попал в списки, дело пересмотрели, характеристики хорошие дали! Всё, Люда, отмотал я своё! Ждите в гости, ё-маё, скоро буду!
В трубке пошли короткие гудки. Я стояла и меня медленно накрывала паника. Это был не просто сюрприз — это был конец света.
Трясущимися руками я набрала Илью. Он в тот день в поле был, на тракторе работал. После третьего гудка взял.
— Да, малыш! Чего звонишь?
— Илья… — я едва не зарыдала. — Илья, срочно приезжай. Всё, конец. Никиту освободили. Он уже едет к нам. К маме едет!
— Как освободили? Ему же ещё сидеть и сидеть! Люда, ты чего несешь?
— Вот так! Амнистия, говорит. Илья, прошу тебя, быстрее. Бросай всё, лети сюда. Я… я не смогу ему сама сказать. Я боюсь его, Илья!
— Да понял я… Понял. Скоро буду.
Он бросил трубку.
Это был последний раз, когда я слышала его голос.
Прошло полчаса. Я бегала по дому, как заведенная. Позвонила Илье еще раз. «Абонент временно недоступен». Звонила через час — то же самое. А через два часа к воротам подкатила старая «Нива». Из неё вышел мужчина. Осунувшийся, в дешевом сером костюме, с чёрной сумкой через плечо. Никита.
— Ну, здравствуй, жена, — сказал он, останавливаясь у порога.
Мать выбежала, запричитала, потащила его в дом. Поставила борщ, засуетилась. Никита сел за стол, ел жадно, прихлебывая, хвалил мамину стряпню. А я сидела напротив и чувствовала себя преступницей на эшафоте. Каждую минуту я вздрагивала от шороха у калитки, думая: «Вот сейчас придет Илья, сейчас всё решится».
Но Илья не пришел. Ни через час, ни вечером, ни на следующий день. Мой «герой», мой «защитник», который учил меня не бояться и жить в свое удовольствие, просто испарился. Сбежал, едва почуяв запах настоящей опасности.
Вы спросите, сказала ли я тогда Никите про Илью? Нет. Ни тогда, ни потом у меня язык не повернулся. Жизнь дороже.
Правда, деревня — она на то и деревня. Доложили Никитке. У «добрых» людей языки длинные. Пришел он тогда домой, сел на стул, посмотрел на меня так, что у меня внутри всё заледенело.
— Значит, Ильюха, говоришь, нырял к тебе, пока я там баланду хлебал? — спросил он тихо.
Я забилась в угол, закрыла лицо руками, ждала удара. Думала — убьёт.
Никита встал, подошел вплотную. Дыхание у него было тяжелое.
— Дрянь ты, Люда, — сказал Никита. — И он — гнида.
Он замахнулся, я зажмурилась, но удара не последовало. Кулак с грохотом врезался в косяк двери, так, что штукатурка посыпалась. Никита выдохнул. Видимо, вспомнил ту драку с бригадиром, вспомнил годы за решеткой из-за своей вспыльчивости. Решил, видно, что больше из-за шкур жизнь свою ломать не будет.
Он искал Илью по всем окрестным селам, но того и след простыл. Уехал в город на первой же попутке, бросив и работу, и вещи, и меня.
Простил ли меня Никита? Нет, не думаю. Просто проглотил эту обиду. Жили мы потом как-то серо. Смех из дома ушел. Никита стал молчаливым, угрюмым.
Про Илью я слышала потом. Сказали люди, в городе его видели, пристроился к какой-то богатой вдове, живет на всём готовом. Паразит обыкновенный. Натура у него такая — присасываться, пока тепло и сытно, а чуть припечет — искать новую жертву.
Обидно ли мне? Обидно конечно порой. Использовал меня, как вещь, а потом бросил. Но это мне уроком будет на всю оставшуюся жизнь. Теперь я знаю цену словам, и знаю цену тишине.