Она знала всё. Когда мы ссоримся. Когда миримся. Что мы едим на ужин. О чём разговариваем шёпотом в темноте.
И мы понятия не имели — как.
Катя стояла посреди комнаты и пыталась понять, куда девать бабушкин сервант. Дима уже третий раз предлагал вынести его на помойку, но рука не поднималась.
— Слушай, ну куда мы его денем? Он же полкомнаты занимает, — в очередной раз начал муж. — Там внутри ещё хрусталь этот, который никому не нужен.
— Это память, — отрезала Катя. — Бабушка сорок лет в этой квартире прожила, а ты сразу — на помойку.
— Я не сразу. Я уже неделю предлагаю.
Квартиру они получили по наследству, и это было настоящее везение. Однушка в пятиэтажке, конечно, не хоромы, но своя. Не съёмная, не в ипотеку на тридцать лет — просто своя. Бабушка Диму любила больше всех внуков, потому что он единственный приезжал к ней каждые выходные и возил по врачам. Вот и отписала ему квартиру, несмотря на возмущение остальной родни.
— Давай хотя бы хрусталь на Авито выставим, — не сдавался Дима. — Сейчас это модно, винтаж называется.
— Ладно, выставляй, — сдалась Катя.
В дверь позвонили.
На пороге стояла женщина лет семидесяти в цветастом халате и тапочках. Волосы аккуратно уложены, губы подкрашены, в руках тарелка с чем-то, накрытым полотенцем.
— Здравствуйте, я Валентина Сергеевна, ваша соседка из сорок седьмой, — представилась она. — Вот, принесла вам блинчики. Знаю, что в переезд готовить некогда.
— Ой, спасибо большое, — растерялась Катя. — Проходите.
— Нет-нет, я на минутку, — замахала руками соседка. — Просто хотела познакомиться. Мы с вашей бабушкой, Царствие ей Небесное, тридцать два года бок о бок прожили. Хорошая была женщина, светлая.
— Спасибо, — кивнул Дима.
— Вы, главное, если что нужно будет — обращайтесь. Я всегда дома, — улыбнулась Валентина Сергеевна и ушла.
Катя закрыла дверь и понюхала блинчики.
— Вкусно пахнут. С творогом, кажется.
— Приятная женщина, — оценил Дима. — Не то что соседи на съёмной были, помнишь? Каждый день музыку до трёх ночи врубали.
— Помню. Здесь хоть тихо.
Первую неделю всё было идеально. Разобрали коробки, расставили мебель, Катя даже успела повесить новые шторы. Дима всё-таки выставил хрусталь на Авито, и, к его удивлению, за вазу предложили три тысячи.
— Вот видишь, а ты говорила — память, — радовался он. — На эти деньги можно нормальный торшер купить вместо бабушкиного абажура.
— Вазу продавай, абажур не трогай, — предупредила Катя.
В субботу они решили отметить новоселье. Не шумно, вдвоём — просто заказали роллы и открыли бутылку шампанского, которую им подарили ещё на свадьбу два года назад.
— За новую жизнь, — подняла бокал Катя.
— За то, что больше не платим двадцать пять тысяч за съём, — добавил Дима.
Роллы оказались так себе, но настроение было отличное. Они долго сидели на кухне и строили планы: как сделают ремонт, как поменяют проводку, как наконец заведут кошку, о которой Катя мечтала пять лет.
В воскресенье утром Дима пошёл выносить мусор и столкнулся с Валентиной Сергеевной у лифта.
— Доброе утро, — поздоровалась она. — Ну как, отметили вчера новоселье?
— Отметили, — кивнул Дима и тут же насторожился. — А вы откуда знаете?
— Так слышно же было, как вы смеялись до полуночи, — спокойно ответила соседка. — Молодость, что с вас взять. Роллы-то хоть вкусные были?
Дима чуть не выронил мусорный пакет.
— Откуда вы про роллы знаете?
— Так курьер же приходил, я в глазок видела, как он коробки нёс, — пожала плечами Валентина Сергеевна. — Ладно, побегу, у меня кефир заканчивается.
Она нырнула в лифт и уехала вниз.
Дима вернулся в квартиру с очень странным выражением лица.
— Кать, соседка знает, что мы вчера роллы заказывали.
— Ну и что? Курьера, наверное, видела.
— Она спросила, вкусные ли были. Не что заказывали, а вкусные ли были. Как будто она точно знала, что именно роллы.
— Ты параноишь, — отмахнулась Катя. — На коробках же написано, она и прочитала.
— Может быть, — согласился Дима.
Но уверенности в его голосе не было.
Через три дня Катя пришла с работы злая и уставшая. Начальник опять придрался к отчёту, коллега подставила на совещании, а в метро какой-то мужчина наступил ей на ногу и даже не извинился.
— Представляешь, эта Светлана сказала директору, что я ей данные не вовремя отправила, — жаловалась она Диме по телефону, пока поднималась по лестнице. — А я ей ещё во вторник всё скинула, у меня скриншоты есть.
— Ну покажи скриншоты.
— Покажу завтра. Ладно, я уже дома почти.
На площадке стояла Валентина Сергеевна с сумкой из «Пятёрочки».
— Здравствуйте, Катенька, — ласково улыбнулась она. — Тяжёлый день, да? Я слышала, как вы по телефону жаловались. Эти коллеги, они такие бывают, змеи подколодные. Вы не расстраивайтесь, всё образуется.
Катя замерла с ключами в руке. Внутри что-то неприятно сжалось.
— Спасибо.
— И правильно, что скриншоты сделали, это всегда надо делать. Я вот тоже всегда всё сохраняю, — продолжала соседка. — Ладно, не буду задерживать, отдыхайте.
Катя зашла в квартиру и прислонилась спиной к двери. Сердце колотилось.
Вечером она рассказала Диме.
— Она слышала мой разговор по телефону. Я ещё на лестнице была, понимаешь? Она что, под дверью стоит и подслушивает?
— Может, случайно совпало. Она тоже в это время возвращалась.
— Дим, она знала про Светлану. Знала, что я жаловалась на коллегу. Она стояла у своей двери с сумкой, как будто ждала меня.
— Ты тоже начинаешь параноить.
— Я не паранойю. Мне страшно.
И впервые с момента переезда Катя подумала, что бесплатная квартира — это не всегда подарок.
В выходные приехала Катина мама с проверкой. Привезла целую сумку продуктов: колбасу, сыр, банку огурцов собственной засолки, пачку гречки и почему-то три банки тушёнки.
— Мам, мы не на необитаемом острове, у нас магазин в соседнем доме, — попыталась возразить Катя.
— Магазин магазином, а запас должен быть, — отрезала Людмила Николаевна. — Вдруг что случится, а у вас даже тушёнки нет.
Она два часа ходила по квартире, трогала стены, заглядывала в углы, проверяла батареи.
— Обои надо переклеить, эти уже пожелтели все. И в ванной кафель треснутый, вы видели?
— Видели, мам.
— И унитаз бы поменять, он ещё советский, наверное.
— Мам, у нас пока денег нет на ремонт.
— Ладно, потихоньку сделаете, — смягчилась Людмила Николаевна. — Главное, что своё. А соседи как?
— Нормально, — быстро ответила Катя.
Слишком быстро. Мама посмотрела внимательно.
— Что такое?
— Ничего. Соседка просто странная немного.
— В каком смысле странная?
Катя хотела промолчать, но всё-таки рассказала: про роллы, про разговор по телефону, про то, как Валентина Сергеевна почему-то всегда всё знает.
— Может, жучки у вас стоят, — серьёзно предположила мама.
— Какие жучки, мам, это же не кино.
— А ты проверь. Сейчас всё можно в интернете заказать — и камеры, и эти штуки для прослушки. Мало ли что у этой женщины в голове.
Дима, который до этого молча слушал, оживился.
— А ведь правда. Она же тридцать два года рядом с бабушкой жила. Может, ключи есть от квартиры. Раньше же всем соседям ключи оставляли на всякий случай.
— Надо замки поменять, — сразу сказала Людмила Николаевна. — Я вам денег дам.
— Мам, не надо.
— Надо. И замки, и проверьте всё. Мало ли что.
Замки поменяли в тот же день — благо мастер приехал быстро. Дима ещё два часа лазил по квартире с фонариком, искал камеры и жучки. Ничего не нашёл, но легче не стало.
— Может, они в стенах спрятаны, — предположила Катя.
— Тогда их не найти без специального оборудования.
Они стали разговаривать тише. Потом ещё тише. Потом начали выходить на лестницу, чтобы обсудить что-то важное. Катя ловила себя на том, что оглядывается на вентиляционную решётку, прежде чем сказать что-то личное.
Это было невыносимо.
Валентина Сергеевна как будто ничего не замечала. Она по-прежнему здоровалась, улыбалась, иногда приносила угощения. На прошлой неделе принесла сырники, в этот раз — оладьи.
— Вы такие худенькие оба, надо кушать больше, — приговаривала она. — Я вот всегда готовлю. У меня муж был, Царствие ему Небесное, большой любитель покушать. Привыкла на двоих готовить, а теперь одной много. Вот и делюсь.
— Спасибо, — принимала угощения Катя, а потом смотрела на них с подозрением.
— Ты же не думаешь, что она нас отравить хочет? — спросил Дима.
— Нет, конечно. Наверное.
Оладьи они всё-таки съели. Вкусные были, с яблоками.
Но привкус тревоги никуда не делся.
Инцидент с пельменями стал последней каплей.
Дима вернулся с работы раньше обычного. Катя задерживалась, позвонила, сказала, что будет через час. Дима решил приготовить ужин сам — достал из морозилки пачку пельменей, поставил воду.
Пока вода закипала, он листал телефон. Потом услышал, как в коридоре хлопнула дверь. Выглянул в глазок — Валентина Сергеевна с какими-то бумагами в руках прошла к лифту.
Вода закипела. Он высыпал пельмени, помешал, добавил соли. Засёк время.
Через семь минут пельмени всплыли. Дима слил воду, положил в тарелку, добавил сметаны. Сел есть.
В дверь позвонили.
На пороге стояла Валентина Сергеевна.
— Дима, я вам тут лаврушки принесла, — протянула она пакетик с сушёными листьями. — В пельмени хорошо добавлять, вкуснее получается. Я всегда кладу, когда варю.
Дима молча взял пакетик. В горле пересохло.
— Спасибо.
— На здоровье. Приятного аппетита.
Она ушла. Дима закрыл дверь и понял, что у него пропал аппетит. Совсем.
Откуда? Как? Он не выходил из квартиры. Не разговаривал по телефону. Просто молча варил пельмени. Как она могла узнать?
Когда пришла Катя, он сидел на кухне и смотрел на остывшие пельмени.
— Ты чего?
— Она знала.
— Кто?
— Валентина Сергеевна. Она пришла, пока я ел, и принесла лаврушку. Сказала, что в пельмени хорошо добавлять.
Катя медленно села напротив. Лицо её побледнело.
— Как это возможно?
— Не знаю. Я даже пачку не шуршал особо. Просто достал, сварил, сел есть. И она пришла.
— Дим, мне плохо от всего этого.
— Мне тоже.
Они сидели молча. За стеной было тихо. Весь дом как будто затаился, прислушиваясь.
— Надо что-то делать, — наконец сказала Катя.
— Что?
— Не знаю. Поговорить с ней? Спросить напрямую?
— И что ты спросишь? «Вы нас прослушиваете»?
— Ну а что ещё делать? Так жить невозможно.
На следующий вечер Катя набралась смелости и позвонила в соседнюю квартиру.
Валентина Сергеевна открыла сразу, как будто ждала. От этого стало ещё более не по себе.
— Катенька, здравствуйте, заходите.
Катя зашла. Квартира была такая же, как у них — та же планировка, зеркально отражённая. Только обои другие и мебели побольше.
— Чаю хотите? У меня пряники есть свежие, из Тулы родственники прислали.
— Нет, спасибо. Валентина Сергеевна, я хотела с вами поговорить.
— Конечно, садитесь.
Катя села на диван. Он был старый, продавленный, но накрыт красивым покрывалом с розами.
— Понимаете, мы с Димой заметили, что вы часто знаете, что у нас происходит. Что мы едим, о чём разговариваем. И нам стало... немного неуютно.
Валентина Сергеевна посмотрела на неё долгим взглядом. В глазах мелькнуло что-то — то ли грусть, то ли усталость.
— Катенька, вы думаете, я за вами слежу?
— Нет, я не это хотела сказать...
— Именно это. И правильно думаете. Я бы тоже на вашем месте испугалась.
Катя замолчала. Сердце ухнуло вниз.
— Я вам сейчас кое-что покажу, — сказала соседка и поднялась. — Пойдёмте.
Она повела Катю в комнату. Там стоял большой старый шкаф, и Валентина Сергеевна открыла дверцы.
— Видите вот эту стенку? — показала она на заднюю панель шкафа.
— Вижу.
— Приложите ухо.
Катя послушно приложила. И услышала.
Она услышала, как Дима на кухне звякнул ложкой. Как включился холодильник. Как что-то булькнуло — наверное, чайник закипел.
Каждый звук. Отчётливо. Как будто стены не было вовсе.
— Это наша общая стена, — объяснила Валентина Сергеевна. — Когда дом строили, экономили на всём. Перегородки тут как картон — тонкие панели, никакой звукоизоляции. А ещё вентиляция общая: вот эта решётка у меня на кухне и у вас на кухне — это одна труба. Каждое слово слышно, каждый звук. Я тридцать два года слышала, как ваша бабушка чихает, кашляет, разговаривает по телефону. Она меня тоже слышала. Мы привыкли. А вы, видимо, не знали.
Катя стояла с открытым ртом. В голове не укладывалось.
— То есть вы всё слышите?
— Всё, деточка. Каждое слово. Как вы с мужем ссоритесь, как миритесь, как обсуждаете меня на лестнице, думая, что там безопасно.
Она помолчала.
— Как вы ночью... Это тоже слышно. Уж извините старуху за прямоту.
Катя почувствовала, как жар приливает к лицу. Захотелось провалиться сквозь землю.
— Я не специально слушаю, — продолжала Валентина Сергеевна. — Мне это не нужно, своих проблем хватает. Просто слышу. Хочу не слышать — а слышу. Думала вам как-то намекнуть, но не знала как. Не подойдёшь же с порога и не скажешь: ребята, я тут каждый ваш вздох слышу.
— Господи, — только и смогла выговорить Катя.
— Вот именно. Поэтому я вам совет дам. Повесьте ковёр на эту стену. Тот, который у вас свёрнутый стоит — я слышала, как вы его двигали. Он хоть немного звук глушит. И на кухне, может, шкафчик какой поставьте вплотную к стене. Бабушка ваша так делала, и было потише.
Катя кивнула. Она не знала, что сказать. Слова куда-то делись.
— Вы не обижайтесь на меня, — попросила Валентина Сергеевна. Голос её вдруг дрогнул. — Я просто старая одинокая женщина, которая поневоле живёт чужой жизнью. Потому что своей почти не осталось. Муж умер восемь лет назад, дети далеко, внуки звонят раз в месяц. А вы тут, рядом. Молодые, живые. Ссоритесь, смеётесь, строите планы. И я вам не враг, поверьте. Я просто... рядом.
У Кати защипало в глазах.
— Я верю, — сказала она. И впервые за эти недели действительно поверила.
— Ну и хорошо. Пряник возьмите, вкусный. И мужу передайте — пусть не переживает.
Дима выслушал рассказ молча. Потом встал, подошёл к стене, приложил ухо. Через минуту отошёл.
— Я слышу, как у неё телевизор работает. Чётко слышу.
— И она нас слышит. Всегда слышала.
Они посмотрели друг на друга.
— Всё это время, — сказал Дима.
— Да.
— Всё, что мы говорили.
— Да.
— И ночью тоже.
— Да, Дима, ночью тоже. Можешь уже не повторять.
Он сел на стул и закрыл лицо руками.
— Мне надо уехать куда-нибудь. На необитаемый остров. Без соседей. Без стен.
— У мамы есть тушёнка, если что. Три банки.
Дима фыркнул. Потом засмеялся. Катя тоже засмеялась. Это был нервный смех, но он снял напряжение, которое копилось неделями. Как будто нарыв прорвался.
— Завтра вешаю ковёр, — сказал Дима.
— И шкаф передвинем.
— И на кухню что-нибудь придумаем.
— И будем разговаривать шёпотом до конца жизни.
— До конца жизни в этой квартире.
Катя посмотрела на него.
— Ты хочешь переехать?
Дима помолчал.
— Нет. Это наша квартира. Своя. Бабушка её сорок лет хранила, а Валентина Сергеевна тридцать два года рядом была. Они как-то жили. И мы привыкнем.
— К тому, что соседка знает всё про нашу жизнь?
— К тому, что стены тонкие. И мы теперь тоже знаем про её жизнь. Про то, что она одна. Что дети далеко. Что внуки редко звонят.
Катя кивнула. В груди шевельнулось что-то тёплое — то ли жалость, то ли понимание.
— Ладно. Тогда давай ужинать. Только тихо.
Она достала сковородку, поставила на плиту. Дима полез в холодильник за яйцами.
За стеной было слышно, как Валентина Сергеевна переключает каналы.
Катя вздохнула, взяла яйцо, разбила о край сковородки.
Тихо. Всё надо делать тихо. Отныне и навсегда.
Она вдруг представила, как через тридцать лет сама будет стоять у этой стены и слушать жизнь новых соседей. Знать, когда они ссорятся, когда мирятся, что едят на ужин. И ничего не мочь с этим поделать.
Представила — и передёрнулась.
Дима заметил.
— Ты чего?
— Ничего. Просто думаю, что мы с тобой теперь как в реалити-шоу живём.
— Только без камер.
— Без камер. Зато с аудиторией из одного человека. Самого преданного зрителя.
Яичница зашипела на сковородке. Где-то за картонной стеной Валентина Сергеевна чихнула.
— Будьте здоровы, — негромко сказала Катя.
И улыбнулась, когда из-за стены донеслось приглушённое:
— Спасибо, деточка.