Три миллиона за рыбу — именно столько стоило Григорию Петровичу узнать, кто в его семье родня, а кто — просто люди с общей фамилией в паспорте.
Он стоял перед дверью квартиры двоюродной сестры Люси и чувствовал себя сапёром перед красным проводом. Вроде бы обычный семейный ужин — пригласили отметить «небольшое событие», — но интуиция, отточенная тридцатью годами в строительном бизнесе, предательски ныла.
В руках он держал два увесистых пакета. В одном позвякивал элитный коньяк, который Люсин муж Валера уважал, но никогда сам не покупал, предпочитая «народные марки». В другом лежали деликатесы: нарезка сырокопчёной колбасы, кусок хорошей сёмги, банка красной икры и дорогой сыр с плесенью. Григорий знал: если прийти с пустыми руками, на столе будет сиротливая курица и тазик оливье с колбасой за сто рублей.
— Гришенька! — дверь распахнулась, и Люся в нарядном, но уже тесноватом платье с люрексом буквально повисла на нём. — Родной ты наш! А мы уж заждались!
Из глубины коридора выплыл Валера. Свежая рубашка, гладко выбрит, улыбается так широко, что Григорию стало не по себе. Обычно тот встречал его сдержанным кивком и дежурным «как оно?», сразу переключаясь на телевизор. А тут — сиял, как начищенный самовар.
— Проходи, дорогой, проходи! — Валера подхватил пакеты. — Ого, тяжесть какая! Ну ты, Гриша, даёшь, кормилец ты наш!
Слово «кормилец» резануло слух. Григорий разулся, аккуратно поставил ботинки в угол. В квартире пахло чем-то печёным и стиральным порошком.
— А где молодёжь? — спросил он, проходя в зал.
— Настенька сейчас выйдет, прихорашивается, — прощебетала Люся, суетливо поправляя скатерть.
Стол был накрыт с претензией. Хрустальные салатницы, которые доставали раз в пятилетку, салфетки веером. Но содержимое салатниц Григория не удивило: гора винегрета, селёдка под шубой, где майонеза было больше, чем овощей, и тарелка с нарезкой самого дешёвого сыра, который даже при комнатной температуре не плавился, а просто потел.
Валера унёс пакеты на кухню. Григорий ожидал, что тот сейчас вернётся с его рыбой и колбасой, нарежет и поставит на стол.
— Садись во главе, Гриша, — командовала Люся. — Вот тут, на диване, помягче.
Валера вернулся с бутылкой коньяка — той самой, что принёс Григорий. Но рыбы и икры с ним не было.
— А закусить чем? — весело спросил он, разливая благородный напиток по рюмкам. — Люська, где твои фирменные бутерброды?
Люся внесла блюдо. На кусках батона, густо смазанных маслом, лежали шпроты. Те самые — мелкие и разваливающиеся.
— А рыбка-то где? — не выдержал Григорий. — Я же сёмгу принёс, икру. Испортится ведь в тепле.
Люся на секунду замерла, но тут же нашлась:
— Ой, Гришенька, я её в холодильник убрала, на дальнюю полку. Пусть полежит, на Новый год оставим, или вот Настеньке на завтраки. А то она у нас худенькая, совсем прозрачная, ей витамины нужны. А мы тут по-свойски, шпротиками, да?
Григорий хмыкнул. Схема была отработана годами: всё вкусное, что он приносил, моментально исчезало в недрах кухни «для детей» или «на потом», а гостя кормили тем, что подешевле.
Тут в комнату вошла Настя. Племяннице было двадцать три, но выглядела она как испуганный подросток: длинная юбка, блузка, застёгнутая под горло, и глаза в пол.
— Здравствуй, дядя Гриша, — тихо сказала она и села на краешек стула, словно готовая в любой момент сорваться и убежать.
— Ну, за встречу! — Валера поднял рюмку. — За то, что у нас есть такой человек в семье! Голова!
Выпили. Валера смачно занюхал коньяк рукавом, хотя на столе лежал хлеб, и тут же потянулся вилкой к шпротам. Съел одну, вторую, потом зачерпнул ложкой винегрет.
— Ты кушай, Гриша, кушай, — подкладывала Люся ему салат. — Всё своё, домашнее. Не то что в твоих ресторанах.
Разговор потёк вязкий, как кисель. Спрашивали про здоровье, про работу, но как-то странно — не перебивали, слушали внимательно, поддакивали.
— Вот ты, Гриша, молодец, — вздохнула Люся, подперев щёку рукой. — Сам всего добился. Помнишь, как в девяностые на рынке стоял? А теперь — человек. Квартира, машина, дача...
— Ну, не всё сразу, — осторожно заметил Григорий, отправляя в рот кусок «пластикового» сыра. — Работал много.
— Вот! — Валера поднял палец. — Работал! Золотые слова. А сейчас молодёжи трудно. Времена другие, жестокие.
Григорий напрягся. Вот оно. Началось.
— Настенька у нас умница, — продолжила Люся, глядя на дочь с умилением, от которого у той, казалось, ещё сильнее ссутулились плечи. — Институт закончила, с отличием почти. Работает в библиотеке, старается. Но ты же понимаешь, какие там зарплаты.
— Бюджетники, — скорбно кивнул Валера, наливая по второй. — Копейки.
— А девочке личная жизнь нужна, — Люся понизила голос. — Жених у неё есть. Хороший мальчик, программист. Но... жить им негде.
Григорий молчал. Он жевал невкусный салат и ждал.
— У мальчика родители в деревне, сами еле концы с концами сводят, — пела Люся. — А снимать сейчас — это же кабала. Всю зарплату отдай, а жить на что?
— И что вы предлагаете? — прямо спросил Григорий.
Родственники переглянулись. Валера крякнул, выпил вторую рюмку залпом, не чокаясь, и закусил огурцом, который хрустнул на всю комнату.
— Тут вариант подвернулся, Гриша, — вкрадчиво начал он. — Уникальный. Знакомый мой, ну, ты его не знаешь, через десятые руки... В общем, есть возможность взять квартиру в строящемся доме. По льготной программе, для молодых семей. Но там... нюансы.
— Какие нюансы?
— Нужна справка о доходах, — быстро проговорила Люся. — Хорошая такая справка. Белая. У Насти зарплата — слёзы, у жениха её — вообще он на фрилансе, то густо, то пусто. А нам с Валерой ипотеку уже не дадут: возраст, да и кредитная история... ну, была там просрочка за телевизор пару лет назад.
— Короче, — Валера подался вперёд, обдав Григория запахом коньяка и лука. — Нужно, чтобы ты оформил на себя.
Григорий отложил вилку.
— На себя?
— Ну формально! — замахала руками Люся. — Только формально! Квартира будет Настина. Мы будем платить, клянёмся! Жених её сейчас на работу устраивается, в крупную компанию, там деньги пойдут. Мы с пенсии добавим. Тебе ни копейки платить не придётся! Просто твоё имя нужно. У тебя же доход официальный, тебе любой банк одобрит.
— И ставка там смешная, — добавил Валера. — Пять процентов! Грех упускать.
Пять процентов. Григорий чуть не поперхнулся. На дворе две тысячи двадцать четвёртый, ключевая ставка — шестнадцать, а тут пять. Такие предложения бывают либо от государства по жёстким условиям, либо от мошенников.
Он посмотрел на Настю. Девушка сидела, уткнувшись в тарелку, и ковыряла вилкой одинокую шпротину. Она даже не поднимала глаз.
— А какой первоначальный взнос? — спросил Григорий.
— Э-э-э... — Валера замялся. — Там, понимаешь, такое дело. Чтобы в эту программу попасть, нужно внести сразу тридцать процентов. Это условие застройщика.
— И у вас эти деньги есть?
Повисла тишина. Слышно было, как тикают часы на стене и как жужжит холодильник, в котором лежала принесённая Григорием сёмга.
— Ну... мы думали... — Люся начала теребить край скатерти. — Гриша, у тебя же лежали на вкладе? Ты говорил, машину менять хотел. Зачем тебе сейчас новая машина? Твоя ещё бегает. А тут судьба ребёнка решается!
Григорий почувствовал, как внутри поднимается холодная волна.
— То есть я должен взять ипотеку на своё имя, повесить на себя долг в десять миллионов, да ещё и отдать свои три миллиона на первый взнос?
— Мы отдадим! — горячо воскликнул Валера. — Слово даю, отдадим! Как только жених раскрутится... Годик-два, и всё вернём. Частями.
— Частями, — повторил Григорий. — А если жених не раскрутится? Если они разбегутся через месяц? Квартира на мне, долг на мне, деньги мои — всё, пропали.
— Как ты можешь так говорить?! — взвизгнула Люся. — Это же Настя! Твоя племянница! Она тебе как дочь! Ты же сам говорил, что любишь её!
Она вскочила, подбежала к дочери и обняла её за плечи, словно защищая от чудовища.
— Скажи ему, Настя! Скажи, как тебе тяжело!
Настя подняла глаза. Они были полны слёз, но не от жалости к себе — от какого-то дикого стыда.
— Мам, не надо... — прошептала она.
— Что не надо?! — Люся уже вошла в раж. — Дядя Гриша богатый, он не понимает, как простые люди живут! Ему бумажки жалко! У него этих денег куры не клюют, а для родной крови пожалел!
Валера налил себе третью. Лицо его покраснело.
— Да, Гриша, не ожидал я от тебя, — буркнул он, отправляя в рот кусок докторской колбасы. — Скупым ты стал. Зазнался.
Григорий встал.
— Значит, так, — спокойно сказал он. — Во-первых, денег я не дам. Во-вторых, ипотеку на себя брать не буду. Это кабала на двадцать лет, а мне, между прочим, пятьдесят семь. Через три года сам на пенсию.
— На пенсию он собрался! — фыркнула Люся. — На Канарах сидеть будешь? А мы тут голодать?
— Люся, — Григорий посмотрел ей прямо в глаза. — Я тридцать лет в строительстве. Я знаю все схемы в этом городе. Льготная программа, пять процентов, молодые семьи, тридцать процентов сразу застройщику — это «Зелёные дали», верно?
Валера поперхнулся коньяком.
— Откуда... откуда ты знаешь?
— Да потому что ко мне месяц назад приходил человек с точно таким же предложением. И я навёл справки. Это пирамида, Валера. Долевое строительство, которое заморозили ещё полгода назад. Они сейчас ищут новых вкладчиков, чтобы долги закрыть. Квартиры там не строятся. Там котлован травой порос.
В комнате повисла звенящая тишина.
— Не может быть, — прошептала Люся. — Нам сказали...
— Вам сказали то, что вы хотели услышать. Халява. Пять процентов. Только внесите деньги.
— Ты врёшь! — вдруг заорал Валера, стукнув кулаком по столу. Вилка подпрыгнула и упала на пол. — Ты просто денег жалеешь! Придумал сказку, чтобы не помогать! Скряга!
— Я тебя, Валера, три раза от коллекторов отмазывал, — ледяным тоном напомнил Григорий. — Забыл? А когда Люсе операцию делали — кто платил?
— Попрекаешь?! — взвизгнула сестра. — Куском хлеба попрекаешь?! Да подавись ты своими деньгами! Мы к тебе со всей душой, стол накрыли, последнее достали...
Григорий посмотрел на стол. На сиротливые шпроты, на заветренный сыр, на пустую тарелку, где должна была быть его рыба.
— Последнее, говоришь? — он усмехнулся. — Рыбу мою достань.
— Что?! — Люся опешила.
— Рыбу, говорю, достань из холодильника. И сыр. И икру. Я их домой заберу. Раз я скряга — буду соответствовать.
Люся побагровела.
— Да нужна нам твоя рыба! Подавись! Валера, отдай ему!
Валера, пошатываясь, встал, пошёл на кухню и вернулся с пакетом. Швырнул его на диван.
— Забирай! И вали отсюда! Ноги твоей здесь больше не будет! Предатель!
Настя вдруг поднялась. Она была бледная, губы дрожали.
— Дядя Гриша, — тихо сказала она. — Не надо рыбу... Оставьте. Пожалуйста.
Григорий посмотрел на неё. В её глазах была такая тоска, что сердце сжалось. Но он понимал: если сейчас уступит — они его сожрут. И её сожрут.
— Извини, Настя, — сказал он жёстко. — Но этот урок стоит дороже рыбы.
Он взял пакет, вышел в коридор, обулся. Из комнаты доносились рыдания Люси и ругань Валеры.
— Чтоб ты сдох со своим золотом! — крикнула сестра ему в спину.
Григорий вышел на лестничную площадку и аккуратно прикрыл дверь. В подъезде пахло кошками и жареной картошкой. Он постоял минуту, переводя дыхание. Сердце колотилось, но на душе было странно легко. Словно нарыв вскрыли.
Спустился к машине, бросил пакет на заднее сиденье. Сёмга, наверное, потекла. Да и чёрт с ней.
Прошло полгода.
Григорий сидел в своём офисе, перебирал сметы. Звонок с незнакомого номера.
— Алло?
— Дядя Гриша? — голос тихий, неуверенный.
— Настя?
— Да... Дядя Гриша, вы можете... мы можем встретиться? Ненадолго.
Встретились в кафе недалеко от его работы. Настя выглядела иначе: подстриглась, оделась проще — джинсы, свитер, — но держалась как-то свободнее. Исчезла затравленность во взгляде.
Она заказала только чай.
— Я хотела извиниться, — сказала она, грея руки о чашку. — За тот вечер. За родителей.
— Ты не виновата, — ответил Григорий. — Как они?
— Плохо, — Настя криво усмехнулась. — Папа всё-таки влез в какую-то аферу, взял микрозайм на моё имя — подделал данные в приложении. Я узнала, когда коллекторы начали звонить.
Григорий сжал кулаки под столом.
— Сколько?
— Сто двадцать тысяч с процентами набежало. Но я не за деньгами пришла, дядя Гриша. Я справилась. Устроилась на вторую работу, репетиторством занялась. Полгода платила, почти закрыла. Осталось тысяч пятнадцать. Я просто... я ушла из дома. Снимаю комнату с подругой.
— А жених?
Настя помолчала. Потом посмотрела ему в глаза.
— Не было никакого жениха. То есть был, но мы расстались ещё до того ужина. Мама придумала, что мы вместе, чтобы у вас деньги просить.
Григорий медленно опустил чашку.
— Продолжай.
— Они знали, что «Зелёные дали» — это обман. Им просто нужны были ваши три миллиона. Они хотели их забрать, якобы «вложить» в дело знакомого, а вам потом сказать, что застройщик обанкротился.
Григорий молчал. Он предполагал, что всё плохо, но не думал, что настолько. Родная сестра планировала его обмануть, прикрываясь дочерью.
— Я тогда в комнате молчала, потому что мама сказала: если не подыграю — отец меня из дома выгонит, — голос Насти дрогнул. — А мне идти было некуда. Двадцать три года, зарплата восемнадцать тысяч, ни накоплений, ни друзей, у которых можно пожить. Я была в ловушке.
Григорий подозвал официанта.
— Принесите меню. И десерты — какие у вас лучшие.
Настя попыталась возразить, но он остановил её жестом.
— Знаешь, Настя, — сказал он, глядя на племянницу, в которой вдруг проступили черты их общей бабушки — волевой женщины, пережившей войну и поднявшей четверых детей. — Я тогда рыбу забрал не потому, что мне было жалко. А потому что нельзя кормить тех, кто тебя ест.
Настя слабо улыбнулась.
— Я поняла. Я теперь тоже... не кормлю.
— Вот и умница. А с остатком долга давай так: я закрою сейчас, чтобы проценты не капали. А ты мне будешь отдавать по две тысячи в месяц. Без процентов. Идёт?
Настя замерла. В её глазах снова заблестели слёзы — но другие. Слёзы облегчения.
— Спасибо, — выдохнула она.
— Ешь пирожное, — буркнул Григорий, чувствуя, как отпускает старая обида. — А то худая, как селёдка. И расскажи, что там за репетиторство. Может, ученики нужны? У моих партнёров дети — сплошные оболтусы, к ЕГЭ готовиться надо.
Он смотрел, как племянница неуверенно отламывает ложечкой кусок торта, и думал о том, что иногда, чтобы обрести семью, нужно сначала хлопнуть дверью. И забрать свою рыбу.
Вечером Григорий достал из морозилки ту самую сёмгу. Она потеряла товарный вид — перемороженная, подсохшая по краям, — но пахла всё равно хорошо. Он нарезал её тонкими ломтиками, налил себе рюмку коньяка — того самого, из второй бутылки, что оставил себе, — и сел ужинать. Один. В тишине.
И это был лучший ужин за последние полгода.
Потому что куплен он был за свои деньги. И никто не заглядывал ему в рот, считая куски.