Каждую субботу я приезжала в детский дом номер три на окраине города. Четыре месяца назад, после развода, мне понадобилось что-то, что заполнит пустоту. Что-то настоящее.
Я вела кружок рисования. Дети приходили разные – шумные, тихие, обиженные на весь мир. Но одна девочка не была похожа ни на кого.
Полина. Восемь лет. Рыжие волосы цвета старой меди, тонкие, до лопаток. Она всегда садилась у окна и рисовала одно и то же.
Женщину.
Женщину с длинными рыжими волосами. Без лица.
В первый раз я подумала – не успела дорисовать. Во второй – может, так задумано. На третий я подошла и присела рядом.
– Красивый рисунок, – сказала я. – Кто это?
Полина подняла на меня глаза. Серые, внимательные. Пальцы крутили кисточку – привычка, которую я уже заметила.
– Моя мама.
Я посмотрела на лист. Волосы были прорисованы тщательно, каждая прядь. Платье – синее, с белым воротником. Руки сложены на коленях. Но там, где должно быть лицо, – ничего. Пустое пятно.
– А почему без лица?
Полина помолчала. Потом сказала тихо:
– Я не помню. Рисую, пока не вспомню.
Что-то оборвалось у меня внутри.
***
Вечером я долго сидела у окна. За стеклом капал дождь, апрельский, затяжной. Пальцы пахли льняным маслом и акварелью – привычный запах, который уже стал частью меня.
Я думала о Полине.
Четыре месяца я вела кружок. Видела десятки детей. Но эта девочка не выходила из головы. Как она крутит кисточку, когда волнуется. Как старательно выводит рыжие пряди. Как смотрит на пустое место на бумаге – туда, где должно быть лицо матери.
«Рисую, пока не вспомню».
А если не вспомнит? Что тогда?
На следующую субботу я пришла раньше. Нашла Галину Петровну, воспитателя, женщину под шестьдесят, с тяжёлой походкой и добрыми глазами.
– Галина Петровна, – я старалась говорить спокойно, – можно спросить про Полину Звягину?
Она посмотрела на меня внимательно.
– А что случилось?
– Ничего. Просто… она всё время рисует одну женщину. Говорит – маму. Говорит – не помнит лицо.
Галина Петровна вздохнула. Присела на стул, потёрла колено.
– Полина у нас четыре года. Пришла совсем маленькой. До этого жила с бабушкой.
– А мать?
Пауза. Галина Петровна смотрела в окно.
– Мать написала отказ.
Я не сразу поняла.
– Какой отказ?
– От родительских прав. Добровольный. Сама подписала.
Мне показалось, что я ослышалась.
– Но… почему?
– Не знаю. – Галина Петровна покачала головой. – Странная история. Мать в колонии. Сидит уже восемь лет. Осталось два.
– В колонии?
– Да. ИК-6. За убийство.
Слово упало между нами, как камень.
Убийство.
Я думала о рыжих волосах на рисунках. О синем платье с белым воротником. О руках, сложенных на коленях.
Какие руки у убийцы?
– Девочка знает? – спросила я.
– Что мать в тюрьме? Да. Что написала отказ? Тоже. Говорит – мама её бросила. – Галина Петровна помолчала. – А я не знаю, что ей сказать. Может, и правда бросила.
Я вернулась в изостудию. Дети уже собирались. Полина сидела у окна на своём обычном месте. Перед ней лежал чистый лист.
Она посмотрела на меня. Взяла кисточку. Начала крутить её в пальцах.
И я поняла, что должна узнать правду.
***
Найти информацию оказалось непросто. Галина Петровна сначала отказала – не имею права, не родственница, не положено. Но потом, после долгого разговора, сдалась.
– Ладно, – сказала она. – Покажу, что есть.
Дело Полины Звягиной. Тонкая папка. Свидетельство о рождении, медицинские карты, акт о поступлении.
И документ с отказом матери от родительских прав.
Ирина Сергеевна Звягина, 1994 года рождения. Осуждена в 2018 году. Убийство. Срок – десять лет.
Отказ датирован 2022 годом.
Я перечитала несколько раз. Убийство. Не ограбление. Не хладнокровное преступление.
Что случилось в 2018 году?
Полине тогда не было и года.
Я сидела в пустом кабинете и смотрела на документы. За окном темнело. Апрель в этом году выдался холодным, деревья стояли голые, и ветер гнал по асфальту прошлогодние листья.
Зачем женщина, сидящая в колонии, отказывается от ребёнка?
Зачем, если ей оставалось шесть лет до освобождения?
Я не понимала. И чем больше думала, тем меньше понимала.
На следующий день я позвонила в колонию.
***
Оформление заняло три недели. Я написала заявление как «знакомая семьи», приложила справки, ждала ответа. Всё это время продолжала ездить в детский дом по субботам.
Полина рисовала.
Женщина на её рисунках оставалась без лица. Но однажды я заметила кое-что новое.
Слёзы.
Полина сидела над альбомом и плакала. Тихо, почти беззвучно, только плечи подрагивали.
Я присела рядом. Положила руку ей на спину.
– Что случилось?
Она не ответила. Я посмотрела на рисунок. Тот же, что всегда. Рыжие волосы. Синее платье. Пустое лицо.
– Я забываю, – прошептала Полина. – Каждый день забываю сильнее. Скоро совсем не вспомню.
– Что именно забываешь?
– Какая она была. – Полина подняла на меня глаза, красные от слёз. – Помню, что рыжая. Помню платье. А лицо – нет. Голос – нет. Запах – нет.
Она шмыгнула носом.
– Бабушка говорила, мама меня любила. А если любила – почему бросила?
Я не знала, что ответить. Потому что сама не понимала.
– Может, у неё были причины, – сказала я осторожно.
– Какие? – Полина посмотрела на меня. – Какие причины бросить своего ребёнка?
И я промолчала.
Потому что ответа у меня не было.
Пока не было.
***
ИК-6 находилась в четырёх часах езды от города. Я выехала рано утром, когда солнце только поднималось над горизонтом.
Всю дорогу я думала о том, что скажу. Как объясню, зачем приехала. Какие слова подобрать.
Но когда конвоир привёл Ирину Звягину в комнату для свиданий, все слова исчезли.
Я увидела волосы.
Рыжие. Цвета старой меди. Собранные в хвост, но всё равно – те самые.
Ирина села напротив меня. Ей было тридцать два, но выглядела старше. Кожа бледная, серовато-жёлтая, как бумага, которую долго держали в темноте. Голос низкий, с хрипотцой.
– Вы кто? – спросила она.
– Меня зовут Ксения. Ксения Тихонова. Я веду кружок рисования в детском доме, где живёт ваша дочь.
Ирина замерла. Я видела, как напряглись её плечи, как дрогнули губы.
– Полина?
– Да.
Пауза. Долгая, тяжёлая.
– Как она? – голос Ирины изменился. Стал тоньше, хрупче.
– Она рисует вас. Каждый день. Одну и ту же женщину – с рыжими волосами. Но без лица. Говорит, что не помнит.
Ирина закрыла глаза. Я видела, как по её щеке скользнула слеза.
– Ей было четыре, когда я написала отказ. Совсем кроха. Я думала – маленьких усыновляют быстро. Думала – у неё будет семья. Нормальная семья, с мамой и папой, с домом, с собакой, с ёлкой на Новый год. А не мать-убийца и свидания в колонии раз в полгода.
Она открыла глаза. Посмотрела на меня.
– Её усыновили?
Я покачала головой.
– Нет.
Ирина стиснула руки. Костяшки пальцев побелели.
– Почему?
– Четыре года – уже много для усыновителей. Хотят младенцев.
Тишина. За окном кричала какая-то птица. Монотонно, без перерыва.
– Господи, – прошептала Ирина. – Господи, что я наделала.
Она согнулась, как от удара. Плечи затряслись.
Я сидела и смотрела. И понимала – эта женщина не бросила дочь. Она пыталась её спасти.
– Расскажите мне, – попросила я тихо. – Что случилось в 2018 году?
Ирина подняла голову. Вытерла глаза тыльной стороной ладони.
– Его звали Костя, – начала она. – Сожитель. Пил. Бил меня. Я терпела. Думала – ради Полины. Ей нужен отец, да? Так все говорят. Лучше пьющий отец, чем никакого.
Она горько усмехнулась.
– Идиотка была. Молодая идиотка.
Я молчала. Ждала.
– Однажды он пришёл пьяный. Совсем пьяный. Полине не было года. Она плакала. Он орал – заткни её, заткни немедленно. Я пыталась успокоить, но она плакала и плакала. И тогда он замахнулся.
Ирина замолчала. Я видела, как её руки дрожат.
– На неё. На Полину. Годовалого ребёнка. Замахнулся кулаком.
– И вы…
– Я схватила нож. С кухни. Он лежал на столе. И ударила. Один раз.
Она посмотрела на свои руки.
– Он умер в больнице через два дня.
Я молчала. Что тут скажешь?
– Мне дали десять лет. – Ирина говорила теперь ровно, без эмоций. – Суд не признал самооборону. Мама взяла Полину. Растила её, пока могла. А потом… мама умерла. В 2022-м. И я поняла – девочка попадёт в детдом. Ко мне на свидания. Будет расти с клеймом – дочь убийцы.
Она сглотнула.
– Я написала отказ. Думала – так лучше. Думала – её заберут хорошие люди. Она маленькая, рыжая, красивая. Кто не захочет такую дочь?
Ирина замолчала. А я сидела и чувствовала, как горит в груди.
Она не бросила. Она отпустила.
Чтобы дочь жила лучше.
***
– Напишите ей, – сказала я.
Ирина посмотрела на меня.
– Что?
– Напишите письмо. Я передам.
– Но…
– Она думает, что вы её бросили. Что не любили. Рисует вас каждый день, пытается вспомнить лицо. И плачет, потому что забывает.
Ирина побледнела ещё сильнее.
– Напишите ей правду, – сказала я. – Она должна знать.
Долгая пауза. А потом Ирина кивнула.
– Хорошо, – прошептала она. – Напишу.
Она попросила бумагу и ручку. Писала долго, почти час. Я ждала.
Когда она закончила, протянула мне сложенный лист. И ещё кое-что.
Фотографию.
Молодая женщина. Рыжие волосы распущены, падают на плечи. Синее платье с белым воротником. Улыбается.
На руках у неё – младенец.
– Это единственное фото, которое у меня осталось, – сказала Ирина. – Мама привозила. Берегла все эти годы. Отдайте Полине.
Я взяла письмо и фотографию. Руки дрожали.
– Через два года я выйду, – сказала Ирина. – Может… может, тогда…
Она не договорила.
Но я поняла.
***
В субботу я приехала в детский дом. Полина сидела на своём месте у окна. Альбом закрыт, кисточка в пальцах.
Я подошла. Села рядом.
– Полина, я должна тебе кое-что рассказать.
Она посмотрела на меня. Серые глаза, внимательные. Ждала.
Я достала письмо.
– Это от твоей мамы. Она не бросила тебя. Никогда не бросала.
Полина смотрела на конверт. Не двигалась.
Я начала рассказывать. Про Костю. Про нож. Про приговор. Про бабушку, которая умерла. Про отказ – не от нелюбви, а ради любви.
– Она думала, тебя усыновят, – сказала я. – Думала, у тебя будет семья. Она хотела для тебя лучшей жизни.
Полина слушала молча. А потом взяла письмо. Развернула. Начала читать.
Я отошла. Не хотела мешать.
Через несколько минут она подняла голову. По щекам текли слёзы, но глаза были другими. Не пустыми. Живыми.
– Она меня любит? – спросила Полина.
– Да, – ответила я. – Очень любит.
Тогда я достала фотографию.
Полина взяла её. Смотрела долго, не отрываясь. Пальцы гладили бумагу.
– Это она, – прошептала девочка. – Это мама.
Она прижала фотографию к груди. Крепко, обеими руками.
Потом посмотрела на меня.
– Она вернётся?
– Через два года. Она написала – будет ждать.
Полина кивнула. Положила фото на стол. Открыла альбом.
Взяла кисточку.
И начала рисовать.
Женщину с рыжими волосами цвета старой меди. Синее платье с белым воротником. Руки, сложенные на коленях.
И лицо.
Наконец-то – лицо.
Я смотрела, как она работает. Как выводит брови, глаза, губы. Как улыбка матери появляется на бумаге.
Полина рисовала и улыбалась.
Впервые за четыре месяца я видела, как она улыбается.
***
Вечером я сидела у себя дома. За окном темнело. Пальцы пахли льняным маслом – привычный запах.
На столе лежал мой телефон. Там, в заметках – адрес колонии и дата освобождения. Ещё два года.
Полина будет ждать.
И я тоже.
Потому что некоторые истории не заканчиваются отказом. Некоторые истории – это только начало.
А рисунок с лицом матери я повесила у себя в комнате.
Чтобы помнить.
Что любовь – это не всегда удержать.
Иногда любовь – это отпустить.