Сейчас мы переместимся в далеко не самое приятное время, нас ждёт разрушенная Гражданской войной Россия, начало 1920-х годов. Советская власть на Урале только укрепляется, мечтая построить новый, справедливый мир. Но среди лозунгов о равенстве и братстве сохраняется одна из самых древних профессий — проституция. Естественно, советская власть не готова была мириться с этой напастью. Но как быть? Ведь корни — в женской нищете, а клиенты — часто те самые красноармейцы и рабочие, за чьи права и шла революция? Этот понедельник мы начнём с истории борьбы советской власти с проституцей на Урале в 1920-1922 годах, дополнив картину примерами из других регионов, например, Саратова.
Советская власть с самого начала считала проституцию пережитком «проклятого прошлого», порождением капиталистической эксплуатации и неравенства. Логика была проста: раз нет эксплуатации человека человеком, нет и причин продавать себя. Значит, проституция должна отмереть сама собой. Но жизнь оказалась немного сложнее.
Уже в ноябре 1919 года в Москве создается специальный орган — Междуведомственная комиссия по борьбе с проституцией (при наркомате социального обеспечения). В неё вошли представители всех ключевых наркоматов: здравоохранения, соцобеспечения, просвещения, юстиции, а также отдела по работе среди женщин при ЦК РКП(б). Интересно, что в комиссию вошла и Надежда Крупская, один из наиболее ярких «женских» лидеров того периода. Однако четких законов против самого явления не было. Власть действовала циркулярами и инструкциями.
Первые «Тезисы по борьбе с проституцией», разработанные в конце 1919 года, были полны оптимизма. В них утверждалось, что проституция исчезнет сама по мере строительства коммунизма, а покончить с ней можно только через «раскрепощение» женщин, ликвидацию голода, безработицы и привлечение «женщин легкого поведения» к честному труду. Женщину, вовлеченную в эту сферу, рассматривали не как преступницу, а как жертву, «отбившийся элемент», которого нужно вернуть к «производительному труду». Главным оружием должны были стать не репрессии, а агитация, просвещение и создание условий для честной работы: трудовых колоний, школ, мастерских.
В 1920 году на Урал, как и в другие регионы, пришел ключевой документ — циркуляр № 93 «О мерах по борьбе с проституцией». Это была подробная инструкция, которая легла в основу всей дальнейшей работы.
В циркуляре было много разумных и даже прогрессивных для своего времени идей:
Главным объявлялась просветительская работа. Женщинам нужно было разъяснять «унизительность» их положения, а населению — опасность венерических болезней.
Документ подчеркивал, что государство не должно вмешиваться в личные отношения свободных граждан. Цель — не наказать, а помочь.
Впервые пытались разделить «профессиональных» проституток и тех, для кого это был «подсобный промысел» в условиях голода.
Предлагалось создавать распределители, где задержанных женщин обследовали врачи и социальные работники, а затем направляли в трудовые колонии или, в случае нетрудоспособности, в инвалидные дома. Важно: направление в колонии должно было быть добровольным.
Казалось бы, гуманный и системный подход. Но как только циркуляр № 93 столкнулся с реальностью глухой уральской провинции, всё пошло не так.
На местах, в челябинских и пермских селах, термин «проституция» часто был непонятен. В документах его коверкали: писали «проиституца» или «приституция». Не было ни четкого определения, ни законов. Граница между проституцией, внебрачной связью, свиданием и просто «разгульным поведением» женщины стала очень размытой.
Именно это породило волну доносов и «судилищ». Под лозунгом борьбы с «социальным злом» часто скрывались личные счеты, ревность и «деревенская мораль». Архивы сохранили поразительные дела:
В селе Чернозерском в 1921 году крестьянку обвинили в проституции на том лишь основании, что она «развращает деревенскую молодежь». Никаких конкретных доказательств свидетели привести не смогли.
В селе Таловском на женщину донесли, потому что к ней «постоянно ездит» женатый мужчина. В доносе возмущались, что «люди бесятся от жиру, впадая в самую капиталистическую приституцию», пока рабочий получает скудный паек.
Самый трагический случай произошел в Шаламовской волости. Молодая вдова красноармейца с четырьмя детьми пустила на ночлег 18-летнего парня. Её свекор донес в милицию. Главной «уликой» стал... кусок полы полушубка юноши, который, якобы, оторвался во время полового акта. Этого «лоскута» хватило, чтобы женщину отправили в лагерь. (источник - Объединенный государственный архив Челябинской области. Ф. П-77. Оп. 1. Д. 412.)
Теория о том, что проституция отомрет сама собой, потерпела крах с введением Новой экономической политики (НЭП) в 1921 году. Как отмечали современники, легализация рынка и частной инициативы привела не только к восстановлению хозяйства, но и к возрождению рынка интимных услуг. В Петрограде в 1922 г. число проституток выросло в 2 раза. Саратовский врач С.Г. Быков писал, что из разных городов «доносятся вести о непомерном росте проституции и ее притонов».
Очень серьёзное влияние на рост проституции оказал голод 1921-1922 годов. «Прямая угроза смерти от голода стала толкать сотни девушек и девочек в объятия проституции», — писали современники. Цена на женское тело падала, предложение росло катастрофически. Безработица, особенно женская, стала главным социальным двигателем этого процесса. В Саратове на 1923 г. было более 14 тысяч безработных, из них около 6 тысяч — женщины.
С демобилизацией армии на станциях скопились тысячи красноармейцев. В городах вновь открылись рестораны, трактиры, гостиницы — традиционные места встреч. Кроме того, появилась «транспортная» проституция — самая отчаянная. Голодные, бездомные женщины жили на вокзалах, обслуживая пассажиров поездов. В Саратове, например, целый район на берегу Волги («Саратовская Хитровка») превратился в рассадник криминала и открытой проституции.
Власть оказалась не готова к такому повороту. Экономические условия не позволяли создать обещанные трудовые артели и коммуны — не было ни денег, ни сырья. Просветительские лекции о вреде проституции, которые читали на женских собраниях, часто шокировали «передовых работниц» и казались им «неприличными».
Весной 1921 года в Челябинске заработала губернская комиссия. Их первым делом стала классификация: всех женщин разделили на «злостных лиц» (профессионалок) и «беспризорных». Для первых предусматривалась изоляция в специальном концлагере, для вторых — спасение в Домах временного пребывания. Однако на практике ни лагеря, ни приюты так и не были созданы в рабочем состоянии. Не было денег, помещений, персонала. Комиссия могла лишь фиксировать и пересылать бумаги.
Столь же утопичными выглядели полевые операции. Для выявления проституток на вокзалы направляли женщин-агентов для «разъяснительной работы» в гуще голодной толпы. Эффект был нулевым. Рождались и вовсе фантастические идеи — например, выявлять женщин легкого поведения во время массовых дезинфекционных работ.
В сельской местности Урала кампания, лишенная четких юридических определений, быстро трансформировалась в инструмент бытового мщения и контроля над женским поведением. Характерным явлением стали так называемые «общие собрания», которые зачастую были сборищами исключительно мужчин, превращавшихся в неправосудные органы расправы над вдовами или непокорными женщинами.
Для сравнения, можем посмотреть на ситуацию в Саратове.
В Саратове, крупном губернском центре Поволжья, борьба с проституцией в начале 1920-х годов приобрела более системные, но от того не менее драматичные очертания, чем на Урале. Здесь попытались создать модель, которая должна была стать образцовой. Уже в 1919 году был учрежден губернский совет по борьбе с проституцией, а в 1921-м, на фоне нарастающей волны нищеты, преобразован в специальную секцию, объединившую усилия милиции, женотдела, здравоохранения и юстиции. Идеологическая основа была четкой и, казалось бы, прогрессивной: проститутка рассматривалась не как преступница, а как жертва социальных условий, «отбившийся элемент», требующий реабилитации и возврата к честному труду. Лозунг «борьба с проституцией, а не с проституткой» должен был воплотиться в жизнь через сеть специальных учреждений. Планировалось создание домов коммуны для одиноких женщин, распределителей, трудовых колоний лечебно-воспитательного характера, профессиональных школ и даже земледельческих коммун. Параллельно развернули широкую просветительскую кампанию. В городе проводились целые агитационные недели по борьбе с венерическими болезнями и проституцией. В университете собирались лекции о половой жизни, на предприятиях и в женских клубах читались доклады, в кинотеатрах шли фильмы вроде «Два пути», рассказывающего о жертвах сифилиса. Власти стремились говорить открыто, что по меркам того времени было смелым и шокирующим для многих работниц и служащих.
Однако все эти планы очень быстро натолкнулись на непреодолимую стену экономической разрухи. Главным двигателем проституции в Саратове, как и везде, стала чудовищная бедность. К 1923 году в городе насчитывалось более 14 тысяч безработных, почти половина из них — женщины. Демобилизованные красноармейцы и беженцы из голодающих деревень заполонили вокзалы и ночлежки. Цены на продукты и товары первой необходимости росли катастрофически, толкая женщин на отчаянные шаги. В этих условиях пропаганда здорового образа жизни выглядела злой насмешкой. Попытки трудоустроить женщин, оказавшихся в сфере проституции, проваливались на корню. Хозяйственные органы, чьи представители зачастую игнорировали заседания комиссий, наотрез отказывались брать на работу «бывших жриц любви», опасаясь и венерических болезней, и своеобразного социального клейма. За все время работы удалось устроить, к примеру, лишь около 20 женщин на пошив мешков в «Хлебопродукт». Символом провала реабилитационной политики стал центральный распределитель для проституток. По замыслу, это должен был быть культурно-воспитательный дом с общежитием, школой грамоты и швейной мастерской. В реальности, как описывал врач С.Г. Быков, это было сырое, грязное помещение казарменного типа. Мастерская бездействовала из-за отсутствия материалов, школу посещала лишь горстка женщин, а скудное питание и антисанитария провоцировали побеги и болезни. В отчетах с горечью констатировали, что обстановка в таких приютах не предотвращала проституцию, а скорее толкала обратно на панель. К середине 1920-х годов, несмотря на открытие венерических диспансеров и некоторые успехи в снижении уровня явной, уличной проституции, стало ясно, что «подсобный» промысел, вызванный безработицей и нищетой, победить просвещением невозможно. Это понимание привело саратовские власти, вслед за центром, к постепенному отказу от гуманной риторики. В документах зазвучали призывы к изоляции «злостных» проституток, которых начали ассоциировать с уголовным миром, а к концу десятилетия и здесь утвердился курс на репрессии и принудительный труд, поставив крест на идеях реабилитации и раскрепощения, с которых начиналась эта борьба.
К 1922 году неэффективность избранного подхода стала очевидной. Межведомственная комиссия при НКСО прекратила свою деятельность. В отчетах честно констатировалось, что в области борьбы с проституцией «пока ничего не сделано... ибо сложившиеся экономические условия не позволяли».
Итогом этого периода стал не искоренение проституции, а постепенный отказ от идеи перевоспитания и смещение акцента на административно-репрессивные методы. Формальной вехой стал первый Уголовный кодекс РСФСР 1922 года (а затем 1926 г.). Хотя сам факт занятия проституцией по-прежнему не криминализировался, появились статьи, предусматривавшие наказание за содержание притонов, сводничество и принуждение к проституции. Государство взяло под прицел не отдельных женщин, а среду.
К концу 1920-х гг. риторика сменилась окончательно. Лозунг «борьбы с проституцией, а не с проституткой» был заменен на репрессивную модель. Проституток стали рассматривать как «дезертиров труда» и девиантный элемент, тесно связанный с уголовным миром. Появились планы по созданию сети трудовых колоний принудительного труда в отдаленных районах. В 1929 году вышло постановление «О мерах по борьбе с проституцией», открывшее дорогу высылкам вроде Соловков. Романтический период попыток решения проблемы через «революционное самосознание» подошел к концу, уступив место прагматике силового контроля. Но, проблему проституции полностью решить так и не удалось. Да и вряд ли это кому-то когда-то удастся.
Автор: Кирилл Латышев