Из окна я видела удар. Правду узнала только в полночь
- Он пришёл объяснить. Остался навсегда
- Порез на его руке сказал больше, чем слова
- Полиция не нашла преступника. Потому что его не было
Я увидела это случайно.
Стояла у окна с кружкой остывшего чая и смотрела во двор. Просто так, без причины. Бывает такое состояние – работа закончена, ужин съеден, а до сна ещё далеко. Пятый этаж, вид на детскую площадку и три тополя. Ничего интересного.
А потом в круге света под фонарём появились двое.
Мужчина и женщина. Он держал её за плечи. Она вырывалась. Он дёрнул её к себе – резко, грубо. Она отшатнулась. Он ударил.
Я вздрогнула так, что чай плеснул на подоконник.
Он ударил её по руке. Сверху вниз, сильно. Она согнулась, схватилась за запястье. Он наклонился, поднял что-то с земли. Она упала на колени.
Я уже набирала номер.
– Полиция? В нашем дворе мужчина избивает женщину. Адрес – улица Ткачей, дом четырнадцать, второй двор. Под фонарём. Быстрее, пожалуйста.
Голос у меня дрожал. Я накрутила прядь волос на палец – старая привычка, с детства. Когда нервничаю, руки сами тянутся.
Пока говорила с диспетчером, продолжала смотреть. Мужчина поднял женщину. Обнял. Она обмякла у него на руках. Он потащил её куда-то за угол дома.
Я не видела, куда они делись.
Полиция приехала через двадцать минут. Два сержанта с фонариками обошли двор, заглянули за мусорные баки, посветили под кусты. Никого.
– Вы уверены, что видели? – спросил один из них, задрав голову к моему окну.
– Уверена.
– Может, показалось?
– Не показалось. Он ударил её.
Они переглянулись. Записали мои данные. Уехали.
Я ещё час простояла у окна. Двор был пустой. Фонарь горел. Под ним – ничего. Никаких следов.
Легла около одиннадцати, но заснуть не могла. Всё думала: что случилось с той женщиной? Куда он её увёл? Почему я не спустилась вниз сразу, не вмешалась?
Потому что испугалась.
Мне двадцать девять лет, я живу одна, работаю из дома – перевожу технические инструкции для немецких компаний. У меня нет мужа, нет парня, нет даже собаки. Есть только тревожность, которую психотерапевт называет «повышенным уровнем базальной тревоги». Я боюсь многих вещей: тёмных подъездов, поздних звонков, незнакомых мужчин у подъезда.
И того, что увидела что-то страшное и ничего не сделала.
***
Стук в дверь раздался без пятнадцати двенадцать.
Я уже лежала в кровати, но не спала. Читала статью о том, как распознать домашнее насилие. Сердце ёкнуло.
Я поднялась и тихо подошла к двери. Посмотрела в глазок.
На площадке стоял мужчина. Тот самый. Я узнала его даже через искажающую линзу – высокий, тёмные волосы, широкие плечи.
Он стоял неподвижно. Руки опущены вдоль тела. Не агрессивно. Просто стоял и ждал.
Я прижала ладонь ко рту, чтобы не закричать.
– Я знаю, что вы там, – сказал он негромко. – Я видел свет в вашем окне. Пожалуйста, откройте. Мне нужно объяснить.
Голос у него был усталым. Не злым, не угрожающим. Просто бесконечно усталым.
– Я вызову полицию, – сказала я через дверь.
– Вы уже вызывали. Два часа назад.
Я молчала.
– Пожалуйста, – повторил он. – Пять минут. Я не сделаю вам ничего плохого. Мне просто нужно, чтобы кто-то знал правду.
Что-то в его голосе заставило меня задержаться. Может быть, эта усталость. Или то, как он сказал «правду» – не как оправдание, а как просьбу.
– Откуда вы знаете, где я живу?
– Я видел, из какого окна вы смотрели. Пятый этаж, третье справа. Спросил консьержку в соседнем подъезде – она сказала, что там живёт молодая женщина, переводчик. Работает из дома. Одна.
Он знал обо мне слишком много. Это должно было напугать. Но почему-то не напугало.
– Если вы не откроете, я пойму, – сказал он. – Но я хочу, чтобы вы знали: я не бил её. Я спасал.
Я открыла дверь.
Он стоял в полутьме лестничной площадки. Под глазами – серо-жёлтые тени, какие бывают после суток без сна. Щетина, мятая куртка. За сорок, может, сорок один.
– Можно войти?
Я отступила на шаг. Он вошёл, аккуратно прикрыл дверь за собой. Остановился в прихожей, не делая больше ни шага.
– Меня зовут Глеб, – сказал он. – Глеб Ершов. Я работаю на скорой. Фельдшер.
– Вера, – ответила я машинально. – Вера Тарасова.
– Я знаю. Консьержка сказала.
Он посмотрел на свои руки. Я тоже посмотрела.
На тыльной стороне левой ладони – красная полоса. Свежий порез, длиной сантиметров шесть. Края уже начали стягиваться, но ещё не зажили.
– Это от ножа, – сказал он. – Я выбивал его из её рук. Она порезала меня и себя. Но себя – глубже.
Я смотрела на его руку и не могла оторваться.
– Та женщина во дворе, – продолжил он, – это моя бывшая жена. Инна. Мы развелись восемь месяцев назад. У неё депрессия, давно. Последние недели стало хуже. Сегодня она пришла к моему старому адресу – мы раньше жили в соседнем доме. Она не знала, что я переехал.
Я слушала, не перебивая. Накрутила прядь на палец – снова.
– Она стояла под фонарём. Я увидел её из окна подъезда, когда шёл с работы. А потом увидел нож.
Он помолчал.
– Я не успел остановить её словами. Она уже начала резать. Мне пришлось ударить её по руке, чтобы выбить нож. Сильно. Она упала. Я схватил нож, порезался. Потом поднял её и повёз в больницу.
– В больницу?
– В реанимацию. Она потеряла много крови.
Я села на пуфик в прихожей. Ноги не держали.
– Я не бил её, – повторил Глеб. – Я спасал. Но вы видели это из окна и подумали худшее. Я понимаю. Я бы тоже так подумал.
– Почему вы пришли сюда?
Он опустил голову.
– Потому что вы позвонили в полицию. Значит, вам не всё равно. И я хочу, чтобы хоть кто-то знал, что я не преступник. Полиция уже приходила в больницу. Я объяснил. Врачи подтвердили – порезы самонанесённые, кроме одного. Вот этого.
Он показал свою руку.
– Инна жива?
– Пока да. Сейчас в реанимации.
Он сказал «пока» так, будто это слово весило тонну.
Я вдруг поняла, что он пришёл не только объяснить. Он пришёл, потому что ему не с кем поговорить. Потому что его бывшая жена умирает, а он один.
– Хотите чаю? – спросила я.
Он поднял голову. В его глазах было что-то, чему я не могла подобрать названия. Удивление, может быть. Или благодарность.
– Да, – сказал он. – Хочу.
***
Мы просидели на кухне до трёх часов ночи.
Он рассказывал. Я слушала.
Они познакомились шесть лет назад. Инна работала медсестрой в той же больнице, где он – фельдшером на скорой. Красивая, весёлая, быстрая. Он влюбился сразу.
Поженились через полгода. Первые два года были хорошими. А потом Инна начала меняться. Сначала – бессонница. Потом – приступы плача без причины. Потом – дни, когда она не вставала с кровати.
Депрессия.
Она отказывалась лечиться. Говорила, что справится сама. Он уговаривал, умолял, кричал. Ничего не помогало.
Три года он пытался её вытащить. Три года смотрел, как она тонет. Однажды она попробовала в первый раз – таблетки. Он нашёл вовремя, откачали.
После этого она согласилась на терапию. Полгода ходила к психиатру, пила лекарства. Стало лучше. А потом она бросила – решила, что вылечилась.
Через три месяца всё вернулось.
– Я больше не мог, – сказал Глеб. Он держал кружку с чаем обеими руками, но так и не отпил ни глотка. – Я уходил на смену и не знал, вернусь ли домой к живой жене. Каждый звонок – а вдруг это из больницы. Каждое молчание – а вдруг она снова.
Он замолчал.
– Вы развелись, – сказала я.
– Да. Восемь месяцев назад. Она переехала к матери. Я думал, так будет лучше. Там её не оставят одну. Но её мать работает. А Инна последние недели стала выходить из дома.
– И сегодня она пришла к вашему старому адресу.
– Да. Она не знала, что я съехал. Консьержка сказала, что она стояла у подъезда, звонила мне на старый номер. Я сменил номер после развода. Не хотел, чтобы она звонила по ночам.
Он поставил кружку на стол.
– Я случайно её увидел. Шёл с работы через дворы. И увидел её под фонарём. С ножом.
Я вспомнила, как он ударил её по руке. Резко, сильно. Сверху вниз.
– Вы спасли ей жизнь, – сказала я.
– Ещё не знаю. Она в реанимации.
– Но вы успели.
Он посмотрел на меня. Глаза у него были тёмные, почти чёрные. С тяжёлыми веками, но не пустые.
– Я работаю на скорой пятнадцать лет, – сказал он. – Я видел, как люди умирают. Много раз. Но когда это твоя жена – бывшая жена – всё иначе. Ты не думаешь о том, что делать. Ты просто делаешь.
– И режешь себе руку.
Он посмотрел на порез.
– Это ерунда. Заживёт.
Мы помолчали.
– Зачем вы пришли ко мне? – спросила я снова. – По-настоящему?
Он долго не отвечал. Потом сказал:
– Потому что вы увидели самое страшное. И позвонили в полицию. И я подумал – вот человек, которому не всё равно. Может быть, ему не всё равно и сейчас.
Я хотела сказать что-то, но не успела.
– Мне не с кем поговорить, – сказал он. – Родители умерли. Друзья – после развода как-то растерялись. Коллеги – они хорошие люди, но это работа. А вы – случайный свидетель. И почему-то именно вам я захотел рассказать.
Я поняла его.
Иногда легче открыться чужому человеку. Потому что он ничего не ждёт. Потому что ему не нужно соответствовать. Потому что он просто слушает.
– Я рада, что вы пришли, – сказала я.
И удивилась тому, что сказала правду.
***
На следующий день я поехала в больницу.
Сама не знаю, зачем. Наверное, хотела убедиться, что всё это было на самом деле. Что Глеб не выдумал историю. Что женщина под фонарём существует и что она жива.
Инна Ершова лежала в реанимации на третьем этаже. Я не родственница, меня не пустили. Но медсестра на посту сказала: «Стабильная. Переведут в отделение через пару дней».
Стабильная. Значит, выживет.
Я стояла в коридоре больницы и смотрела на закрытую дверь реанимации. Где-то там, за этой дверью, лежала женщина, которую я видела из окна. Которую я приняла за жертву насилия. Которая на самом деле пыталась убить себя.
И мужчина, которого я приняла за преступника, спас ей жизнь.
Мир оказался сложнее, чем я думала.
Когда я вышла из больницы, зазвонил телефон. Незнакомый номер.
– Вера? Это Глеб. Вы дали мне свой номер вчера.
Точно. Дала. Когда он уходил в четыре утра, я написала номер на листке бумаги. Сама не знаю, зачем.
– Я хотел сказать спасибо, – сказал он. – За чай. И за то, что выслушали.
– Не за что.
– И ещё – Инна пришла в себя. Врачи говорят, переведут в отделение через день-два.
– Я знаю. Я была в больнице.
Пауза.
– Вы приезжали?
– Да.
– Зачем?
Я не знала, что ответить. Потому что хотела убедиться? Потому что не могла перестать думать о вчерашнем? Потому что он разбудил во мне что-то, чего я сама не понимала?
– Не знаю, – сказала я честно. – Просто приехала.
Он помолчал.
– Можно я позвоню вам ещё раз? Когда Инну переведут?
– Можно.
Он позвонил через три дня.
Инну перевели в психиатрическое отделение. Добровольная госпитализация – она сама согласилась. Её мать приехала, плакала, обнимала дочь. Глеб стоял в стороне и смотрел.
– Она попросила меня уйти, – сказал он по телефону. – Сказала, что ей легче без меня. Что моё присутствие напоминает ей о том, какой она была раньше. И о том, какой стала.
– И вы ушли?
– Да.
Я слышала в его голосе что-то новое. Не облегчение – скорее, смирение. Принятие.
– Вы сделали всё, что могли, – сказала я.
– Я знаю. Но этого было недостаточно.
– Вы спасли ей жизнь. Дважды.
Он ничего не ответил.
– Глеб?
– Да?
– Хотите встретиться? Не в больнице. Просто так. Кофе, может быть.
Он молчал так долго, что я испугалась – вдруг обидела его. Вдруг это прозвучало неуместно.
– Хочу, – сказал он наконец. – Очень хочу.
***
Мы встретились через неделю после той ночи.
В кафе на углу моего дома – маленькое, с деревянными столиками и запахом корицы. Он пришёл в чистой рубашке, выбритый, но тени под глазами никуда не делись.
Мы говорили три часа.
Не о том, что случилось – об этом мы уже поговорили. Мы говорили о другом. О его работе на скорой – о том, как это выматывает и как это держит. О моей работе переводчика – о том, как странно переводить инструкции к оборудованию, которое никогда не увидишь. О том, что оба мы одиноки и оба боимся этого.
Он сказал:
– Я думал, что после развода мне станет легче. Что я наконец-то буду жить для себя. А оказалось, что жить для себя – это и есть самое тяжёлое.
Я сказала:
– Я никогда не была замужем. Мне казалось, что я сама по себе – это нормально. Что я просто такой человек. А теперь я не знаю.
Он посмотрел на меня.
– Ты тоже боишься?
– Чего?
– Впустить кого-то.
Я подумала о своей квартире. О закрытой двери. О том, как я стояла за ней той ночью и смотрела в глазок на незнакомого мужчину.
– Боюсь, – сказала я. – Но иногда открываю дверь.
Он улыбнулся. Первый раз за всё время, что я его знала.
– Спасибо, что открыла.
После кафе мы гуляли по улицам. Потом он проводил меня до подъезда. Стоял внизу, смотрел, как я поднимаюсь на пятый этаж. Я махнула ему из окна.
Он махнул в ответ.
Мы начали видеться.
Сначала – раз в неделю. Потом – чаще. Он приходил после смены, уставший, пахнущий больницей и дезинфектором. Я кормила его ужином. Он засыпал на моём диване, а я сидела рядом и читала.
Иногда мы разговаривали всю ночь. Иногда молчали.
Однажды он сказал:
– Я чувствую себя виноватым.
– В чём?
– В том, что мне хорошо с тобой. После всего, что случилось.
Я взяла его за руку. Ту самую, с порезом. Порез уже почти зажил – осталась только тонкая розовая линия.
– Ты не виноват в том, что хочешь быть счастливым, – сказала я. – Никто не виноват в этом.
Он посмотрел на наши руки. Переплёл свои пальцы с моими.
– Ты случайный свидетель, – сказал он. – А стала самым важным человеком в моей жизни.
Я не знала, что ответить. Поэтому просто сжала его руку крепче.
***
Два месяца спустя.
Мы стояли во дворе, под тем же фонарём. Жёлтый свет падал на асфальт, на скамейку, на нас.
Глеб держал меня за руку. Той самой рукой, на которой был порез. Порез зажил окончательно – остался только тонкий белый след. Напоминание о том, с чего всё началось.
– Помнишь, как ты смотрела из окна? – спросил он.
– Помню.
– Ты позвонила в полицию.
– Думала, что ты преступник.
– А я думал, что потерял всё.
Я подняла голову. Посмотрела на свои окна – пятый этаж, третье справа. Там, наверху, горел свет. Моя квартира. Теперь – наша.
Инна выписалась из больницы месяц назад. Она живёт с матерью, ходит к психотерапевту, пьёт лекарства. Глеб иногда звонит ей. Она не всегда отвечает, но когда отвечает – голос у неё спокойный. Живой.
Она прислала мне сообщение неделю назад. Глеб дал ей мой номер. Короткое: «Спасибо, что открыла ему дверь».
Я не знала, что ответить. Написала просто: «Он этого стоит».
Она прислала смайлик. Улыбающийся.
Я смотрела на Глеба. На его лицо в жёлтом свете фонаря. На руку, которая держала мою.
– О чём думаешь? – спросил он.
– О том, что бывает по-разному.
– Что – по-разному?
– Свидетели. Иногда свидетель – это тот, кто видит плохое. А иногда – тот, кто видит начало чего-то хорошего.
Он обнял меня. Я прижалась к нему.
Фонарь всё так же горел. Тот самый фонарь. То же место. Но теперь в круге света стояли не двое, которых я приняла за преступника и жертву.
Теперь там стояли мы.
И я – впервые за много лет – не накручивала прядь волос на палец.
Потому что больше не тревожилась.
Потому что больше не была одна.