Николай Михайлович Карамзин — один из тех, кого в русской культуре принято называть «великим». Его «История государства Российского» действительно перевернула представление о прошлом у целых поколений. Она читалась как роман, плакала над героями, гневалась на тиранов, молилась за Россию. Но именно эта литературная мощь — величайшая ловушка. Потому что под мантией поэта Карамзин работал как идеолог. А идеология, одетая в сутану историка, — опаснее прямой пропаганды.
Красиво — не значит правдиво
Карамзин не просто выбрал тему — он выбрал врага. И этим врагом стал Иван IV Грозный. Не сложный правитель эпохи кризисов, не реформатор, не строитель централизованного государства, а кровавый маньяк, безумец, убийца собственного сына и губитель Руси. Чтобы нарисовать такой портрет, Карамзин сознательно опирался на самые тенденциозные источники: мемуары иностранных агентов, польских пропагандистов, беглых бояр вроде Курбского — людей, чьей целью было не правдиво описать события, а дискредитировать Московию перед Европой.
Знаете ли вы, что Карамзин сам понимал происхождение этих текстов? Да. И всё равно цитировал их как «свидетельства очевидцев». Это не ошибка — это выбор. И этот выбор был продиктован не стремлением к истине, а желанием построить моральную притчу: «Вот что бывает, когда самодержавие сходит с ума».
Где контекст, Карамзин?
Самый грубый исторический грех — изолировать событие от его времени. Карамзин делает это с завидным упорством. Иван Грозный у него — уникальное чудовище. А что в Европе? Генрих VIII казнил двух жён и устроил репрессии, унёсшие тысячи жизней. Карл IX Французский — организатор Варфоломеевской ночи, где погибли десятки тысяч гугенотов. «Кровавая» Мария Тюдор сожгла сотни протестантов. Но в «Истории…» — ни слова.
Почему? Потому что эти примеры рушили бы моральную конструкцию: «у нас — тиран, а где-то там — цивилизация». Это не история, это двойные стандарты в историческом антураже.
А внутри России? Оказывается, репрессии против боярства практиковали ещё Иван III и Василий III — но их Карамзин рисует как мудрых отцов нации. Почему? Потому что они «вписываются» в его идеал «просвещённого самодержавия». История подгоняется под доктрину, а не наоборот.
«История» как заказ. Чьё мнение важнее — фактов или императора?
Карамзин писал в эпоху, когда Европа дрожала от страха перед революциями, а Россия искала свой путь между анархией и деспотией. Его идеал — «мудрое самодержавие», основанное на традиции и любви народа к царю. Чтобы возвысить эту модель, нужен был антагонист. И он был найден: Иван Грозный стал пугалом, которое отпугивает от «неправильной» власти.
Но здесь возникает вопрос: а кто оплачивал «Историю»? Карамзин был официальным историографом при Александре I. Его работа — не частное сочинение, а государственный проект. А государственные проекты редко бывают свободны от идеологии.
Неужели всё ложь?
Нет, не всё. Карамзин — гений русской исторической прозы. Он сделал историю живой. Он заставил читать. Но именно поэтому его ошибки так опасны: они вошли в массовое сознание как истина. Образ Грозного как психопата — это наследие Карамзина, а не летописей или актов XVI века.
Современные историки — от дореволюционного Забелина до советского Веселовского — указывали на тенденциозность карамзинской методологии. Они показывали: да, Грозный был жесток. Но его жестокость была реакцией на реальный сепаратизм (Новгород!), измену (Курбский!), внешнюю угрозу (Ливонская война!) и внутренний коллапс (времена опричнины начались после покушения на царя).
Екатерина II, к слову, писала: «Царь казнил отступников и изменников». И она была права не как монархиня, а как политик, понимающий логику власти в условиях кризиса.
Вывод: уважение к фактам — не предательство, а долг
Карамзин оказал России колоссальную услугу: он включил её в диалог с собственным прошлым. Но он же и поставил в этот диалог фальшивые акценты, искажённые зеркала, удобные мифы.
Сегодня, когда история снова превращается в поле битвы идеологий, важно помнить: настоящая патриотическая позиция — не в том, чтобы рисовать врагов чернее, а в том, чтобы честно смотреть в глаза прошлому. Даже когда это прошлое сложное, болезненное, не вписывающееся в удобные схемы.
Карамзин был великолепным писателем. Подчеркиваю - ПИСАТЕЛЕМ.
Но как историк он выбирал не факты, а эффект.