Четвёртые сутки без воды. Сижу в кабине, держу фотографию мамы и шепчу: "Забери меня отсюда". За окном — сотни фур, сотни отчаявшихся людей. Граница с Россией превратилась в ловушку.
Я за рулём семнадцать лет. Думала, видела всё. Но к тому, что случилось на киргизской границе в октябре, меня ничто не готовило.
Везла электронику из Бишкека — мониторы, планшеты, дроны. Обычный рейс. Загрузилась, выехала. Солнце, горы, музыка в кабине. Через пару дней буду дома.
За двадцать километров до российской таможни уткнулась в затор.
"Ну бывает", — подумала. Смена у погранцов. Заглушила мотор, достала термос с чаем.
Через час поняла — что-то не так.
Через два — это катастрофа.
Колонна не двигалась. Совсем
Коллеги начали вылезать из кабин, сбиваться в группы. Спрашиваю у соседа — киргиза на Volvo:
— Что стоим?
Разводит руками:
— Россия не пускает. Совсем.
По рации слухи — один страшнее другого. Военное положение. Санитарный барьер. Авария на терминале. Но никто не знал правды. Официально — тишина.
Легковушки понемногу едут. Мы стоим.
На второй день начались проблемы. Вода кончается. Еда тоже. У меня есть запас — я всегда беру с собой. А многие рассчитывали проскочить быстро. Начали ходить, просить. У кого сигарету, у кого хлеб.
Сначала делились. Все в одной лодке же.
На третий день лица изменились. Озлобились.
Знаете что самое страшное? Не голод даже. Это когда не знаешь, что будет завтра. Сидишь в своей кабине, смотришь на закат и понимаешь — завтра будет так же.
Вокруг сотни мужиков. С каждым часом в глазах всё меньше человеческого.
Я перестала выходить без нужды. Запирала двери на все замки. Ночью сидела в темноте, чтобы не видели, что я тут.
На четвёртый день проснулась от холода
Горные ночи в октябре — днём жара, к утру мороз. Солярка на донышке. Боюсь включать обогрев. Вдруг ещё неделю стоять?
Вода кончилась вся. Последнюю бутылку вчера допила. Остался только холодный чай в термосе.
Еда: полбатона, три картошки, луковица. Всё.
Напряжение дошло до предела. Двое подрались из-за канистры с водой. Их разняли, но атмосфера — хуже не придумаешь.
Мужики смотрят друг на друга как волки. На меня — с презрением. Мол, что эта женщина тут забыла?
По вечерам слышу пьяные крики. Кто-то допивает последние запасы. Становится страшно. Не за машину. За себя.
Здесь никто не поможет.
На пятый день сломалась
Сижу, смотрю в стекло. И слёзы текут сами. От голода, от страха, от одиночества.
Достаю фотографию мамы.
— Мамочка, забери меня.
Готова была бросить фуру, груз, идти пешком. Только бы выбраться.
Сижу, вцепилась в руль. Впереди — ничего.
И тут увидела их
Сквозь слёзы заметила движение у обочины. Маленькая древняя Toyota. Ковыляет между фурами. Останавливается прямо напротив меня.
Я напряглась.
Выходят старики. Местные. Дедушка худенький, в тюбетейке. Лицо в морщинах. Но глаза — спокойные, добрые.
За ним бабушка. Маленькая, в платке. Держит кастрюлю, укутанную одеялом.
Подходят к моей фуре. Дед смотрит на меня. Улыбается. Стучит по дверце. Тихонько.
Я приоткрываю стекло на пару сантиметров:
— Что вам?
Бабушка ставит кастрюлю на подножку. Откидывает одеяло.
Из кастрюли идёт пар. Запах такой, что желудок свело.
Боорсоки. Горячие, золотистые.
Дед поднимает термос. Показывает на меня — мол, угощайся, дочка.
— Кызым, — говорит тихо.
И тут меня прорвало.
Смотрю на этих незнакомых людей, на их лица, на эту еду. И рыдаю в голос. Не могу остановиться.
Только что думала — я одна, все озлобились, каждый сам за себя. И вот приходят эти старики. Просто накормить.
Бабушка цокает языком, что-то причитает. Протягивает мне боорсок.
Я беру дрожащими руками. Горячий, масляный. Откусываю.
Боже, это вкусно.
Дед наливает чай в крышечку. Густой, с молоком, сладкий. Я выпиваю залпом, обжигаюсь.
Тепло расходится по телу.
Лезу в кошелёк за деньгами. Дед качает головой, прижимает руку к сердцу:
— От сердца не надо.
Оставляют кастрюлю, термос. Уходят. К следующей фуре.
Смотрю им вслед. Они стучатся к соседу — бородатому чеченцу. Он, огромный мужик, смущённо улыбается. Берёт у маленькой бабушки боорсок.
Сижу, ем, пью чай. Плачу от счастья.
Но это было только начало
Думала — разовая помощь. Чудо.
Нет.
Через пару часов со стороны села, которого даже не видно, к нам едут машины. Жигули, Москвичи, мотоциклы с колясками. Даже трактор.
Выходят люди. Много. Женщины, мужчины, дети.
Несут еду. Казаны с пловом и шурпой. Бидоны с айраном. Ящики с яблоками. И воду — сотни бутылок.
Идут вдоль колонны. Раздают. Молча. С улыбками.
Мужики, которые утром готовы были друг другу глотки перегрызть, вылезают из кабин. Сначала не верят. Потом с удивлением.
Вижу, как татуированный здоровяк из Самары, который вчера матерился на всю округу, берёт у хрупкой киргизской девушки тарелку плова. Стоит, не знает что сказать.
Она улыбается:
— Даамдуу болсун.
И идёт дальше.
Он смотрит ей вслед. По щеке слеза.
Вся злоба, напряжение — испарились.
Мы снова стали людьми.
Начали разговаривать. Киргиз делится с белорусом новостями. Русский паренёк помогает таджику подкачать колесо.
Едим плов, сидя на подножках.
Это была самая важная еда в моей жизни.
Эти люди были с нами два дня.
На седьмой день граница открылась
По рации: "Первые пошли!"
Через час до нас дошла причина.
Никакой эпидемии. Никакой аварии.
Тотальный досмотр техники. Мониторы, телефоны, дроны. Вскрывают каждую коробку. Из-за этого всё встало.
Я смотрю на свои документы. Груз — электроника. Целая фура.
Значит из-за таких как я все стояли.
А спасли нас не власти. Не организаторы проверки.
Простые люди из села. Которым до моих планшетов не было дела.
Когда мы тронулись
Едем мимо поворота к селу. Видим их.
Вся деревня вышла провожать. Стоят вдоль дороги. Машут.
Первый водитель — киргиз на Scania — нажал на гудок. Долго.
Ему ответил второй. Третий.
Через минуту горы взорвались рёвом сотен клаксонов.
Это был наш салют.
Мы сигналили и плакали. Смотрели в зеркала на удаляющиеся фигуры. Пока не превратились в точки.
Я ехала в Россию и понимала — часть моего сердца осталась там, в киргизских горах, с людьми, у которых огромная душа.
Понравилось? Поставьте лайк, напишите коммент и поделитесь с близкими!