— Ты почему не встретила мою мать на вокзале? Я же предупреждал, что она приедет к нам жить! — рявкнул супруг, хлопнув дверью так, что на стене задрожала рамка с нашей свадебной фотографией.
Я стояла у плиты, помешивая суп, и не обернулась. Только пальцы сжались на деревянной ложке, будто пытаясь вдавить её в кастрюлю. За окном уже смеркалось, а в квартире пахло чесноком, лавровым листом и чем-то ещё — чем-то вроде усталости, накопившейся за годы.
— Я не знала, что она сегодня приезжает, — сказала я тихо, почти шепотом.
— Не знала? — Он шагнул ближе, и его тень легла мне на спину, как холодный платок. — Я писал тебе вчера. Целое сообщение. «Мама приезжает завтра утром, 10:15, поезд 27А. Встреть её, пожалуйста».
— Я не получала сообщения, — ответила я, наконец поворачиваясь. — Телефон молчал весь день.
Он уставился на меня, и в его глазах мелькнуло что-то странное — не злость, не раздражение, а… растерянность. Как будто он вдруг понял, что говорит не с той женщиной.
— Ты опять шутишь? — спросил он, но голос уже дрогнул.
— Нет. Я не шучу, — сказала я. — Твой телефон у тебя в кармане. Посмотри сам.
Он достал аппарат, пролистал чат, нахмурился. Потом перечитал. Потом — ещё раз. И вдруг побледнел.
— Но… я же точно отправил. Я помню, как писал. Вчера вечером, пока ты спала.
— Я не спала, — сказала я. — Я читала в постели «Малую жизнь» и слышала каждый твой вздох. Ты вчера вообще не брал телефон в руки после ужина.
Он опустил руку с телефоном. В комнате повисла тишина, нарушаемая только бульканьем супа.
— Где тогда мать? — спросил он, и в голосе уже не было гнева — только страх.
***
Я вышла на балкон, закутавшись в халат, и закурила. Это было моё тайное пристрастие — супруг думал, что я бросила курить ещё в начале беременности, но я просто научилась прятать запах. Сегодня мне особенно хотелось дыма, как будто он мог выжечь из памяти этот день.
На улице шёл мелкий, надоедливый дождь. Внизу, у подъезда, мелькнул фонарик — сосед с собакой. Где-то далеко гудел поезд. Или это была сирена скорой? Не знаю.
Когда я вернулась в квартиру, супруг сидел на диване с телефоном в руках, набирая мамин номер. Безуспешно.
— Не отвечает. Ни на звонки, ни на сообщения, — произнёс он. — Я позвонил в справочную вокзала. Сказали, что поезд 27А прибыл вовремя. Пассажиры уже разошлись.
— Может, она сама добралась до дома? — предположила я.
— Мы живём в новом районе. Она здесь ни разу не была. Как она могла найти наш дом?
Я не ответила. Вместо этого подошла к шкафу в прихожей и открыла его. Пальто, зонты, старый чемодан… Ничего необычного. Но я всё равно почувствовала холод в спине.
— Давай позвоним твоей сестре. Может, мама связалась с ней.
Он кивнул, набрал номер. Говорил тихо, почти шептал. Потом положил трубку.
— Нет. Тоже не знает. Говорит, мама уехала с запиской: «Еду к сыну». Больше ничего.
— А билет был? — спросила я.
— Да. Электронный. Я сам его заказывал.
— Покажи.
Он включил ноутбук, зашёл в почту, открыл письмо от РЖД. Билет действительно был. Мария Петровна К., выезд из Владивостока, прибытие — Москва, 06.01.2026, 10:15.
Сегодняшняя дата.
Я посмотрела на экран, потом — на мужа. В его глазах читался ужас. Тот самый, что обычно бывает у людей, внезапно осознавших, что мир не такой, каким они его считали.
— Ты точно видел, как отправлял сообщение? — спросила я.
— Абсолютно, — кивнул он. — Я помню, как писал: «Любимая, мама приезжает завтра утром, 10:15, поезд 27А. Встреть её, пожалуйста». И ещё добавил смайлик. Сердечко.
— А я не получала, — сказала я. — И вчера вечером ты не писал. Я проверила архив. Даже в спаме нет.
Он сжал голову руками.
— Тогда… что происходит?
Я не знала. Но внутри уже росло странное, тягучее подозрение — не логическое, а интуитивное, как та боль, что ведёт к старой травме. Я подошла к книжному шкафу, сняла томик Борхеса и вытащила из-под обложки тонкую тетрадь. На обложке — надпись: «Чёрные страницы».
— Что это? — удивился муж.
— Дневник, — ответила я. — Веду с того самого дня.
— С какого?
— С дня, когда ты впервые сказал, что твоей матери девяносто лет. Хотя в прошлый раз, две недели назад, ты говорил, что ей семьдесят восемь.
Он моргнул.
— Что? Нет. Это ты путаешь. Маме всегда было семьдесят восемь.
— Тогда почему в прошлом месяце ты звонил в пансионат под Екатеринбургом и просил уточнить, принимают ли они лежачих больных? Ты сказал, что мама перенесла инсульт.
— Я… — Он замолчал. — Нет. Я не звонил. Не помню.
— А вот я помню, — сказала я и открыла тетрадь. — Вот, смотри. 12 декабря. Ты сказал: «Мама умерла в прошлом году, но я не мог тебе сказать — боялся, что ты расстроишься». 20 декабря: «Мама жива, но болеет. Скоро приедет». 2 января: «Мама никогда не выходила замуж. У меня вообще нет отца». А сегодня — «Мама приезжает на поезде 27А».
Он смотрел на записи, как на призрака.
— Это… невозможно. Я бы помнил.
— Возможно, — сказала я. — Просто ты не замечаешь, как меняется реальность. А я замечаю. Потому что я здесь — всегда одна.
Он встал, подошёл к окну.
— Ты с ума сошла?
— Нет. Я просто перестала верить словам. Особенно — твоим.
***
Ночью он не спал. Ходил по комнате, звонил в полицию, в вокзал, в службу поиска пропавших. Ему отвечали одно и то же: поезд прибыл, пассажирка с фамилией К. значилась в списке, но никто не видел, как она выходила из вагона.
В 3:17 ночи он вдруг сел на край кровати и прошептал:
— А если… если мамы вообще нет?
— Что ты имеешь в виду? — спросила я, не открывая глаз.
— Я не знаю. Может, она умерла давно. Может, я выдумал её… снова.
— Ты уже выдумывал?
Он кивнул.
— В университете. У меня был период… депрессии. Я рассказывал всем, что моя мать — известная пианистка, что она уехала на гастроли и скоро вернётся. На самом деле она работала уборщицей в школе. А потом умерла от рака, когда мне было шестнадцать.
— И ты снова начал выдумывать?
— Не знаю. Может, мозг пытается заполнить пустоту. Или… или что-то другое происходит.
— Что именно?
Он не ответил. Только лег обратно и уставился в потолок.
А я вспомнила то утро, когда впервые увидела его фото в архиве газеты. Было это три года назад. Я тогда ещё работала библиотекарем и искала материалы по локальным происшествиям. И наткнулась на заметку: «Молодой мужчина найден в лесу без документов. Амнезия. Не может вспомнить имя». На фото — он. Совершенно тот же. Но в глазах — пустота.
Я тогда подумала: «Какой красивый… Жаль, что потерялся». А через месяц мы встретились на выставке. Он представился Алексеем. Сказал, что работает архитектором. У него был паспорт, водительские права, и даже кредит в банке. Всё — как у обычного человека.
Но в архиве его так и не нашли. Никаких следов Алексея К. до той выставки. Как будто он появился из ниоткуда.
Я не сказала ему об этом тогда. Не сказала и сейчас. Потому что боялась — если я назову ему правду, он исчезнет снова. Просто растворится, как дым.
***
На следующий день он ушёл на вокзал. Хотел опросить персонал, посмотреть записи с камер. Я осталась дома. Сидела у окна, листая «Чёрные страницы». С каждым днём записей становилось всё больше. Вчера он сказал, что у него есть брат. Сегодня — что он единственный ребёнок. Неделю назад — что мы женаты пять лет. Сегодня — восемь.
А ведь я помнила всё. Помнила, как мы познакомились. Как он дрожал, когда делал предложение. Как плакал на похоронах своей собаки — хотя до этого клялся, что никогда не заводил животных.
Иногда мне казалось, что он — не человек, а набор отражений. Каждый день — новое зеркало. И каждое — чуть искажённое.
К вечеру он вернулся. Усталый, мокрый, с папкой под мышкой.
— Ничего, — сказал он. — Камеры у входа сломаны. Кондуктор не помнит пассажиров. Но… я нашёл кое-что.
Он вытащил из папки листок. Это была копия списка пассажиров. Имя: Мария Петровна К. Место: 14-й вагон, нижнее. Но напротив её фамилии стояла пометка: «Не явилась к посадке».
— Но как? — прошептал он. — Я же видел, как она садилась в поезд! Я провожал её! Целовал в лоб! Говорил: «Береги себя, мама»…
— Где это было? — спросила я.
— Во Владивостоке. У перрона.
— Ты был во Владивостоке?
Он замер.
— Я… не знаю. Не помню, как туда попал. Но помню платформу. Ветер. Её платок, развевающийся…
— А билет? Ты покупал его лично?
— Нет. Онлайн. С моего аккаунта.
— А деньги списались?
Он проверил выписку. Нет. Оплата не прошла. Билет остался в черновиках.
— Но я же… видел подтверждение, — сказал он, голос дрожал. — Я читал письмо от РЖД. Оно было в папке «Важное»!
— Его там нет, — сказала я. — Я проверила.
Он сел на пол и закрыл лицо руками.
— Что со мной происходит?
— Ты теряешь реальность, — сказала я. — Или… она теряет тебя.
***
Через два дня пришло письмо.
Без обратного адреса. Внутри — фотография. Старая, пожелтевшая. На ней — женщина лет пятидесяти в платке, держащая за руку мальчика. Оба улыбаются. На обороте надпись: «Мама и Лёня. 1989».
Я показала снимок мужу.
— Ты узнаёшь?
Он долго смотрел. Потом прошептал:
— Это не моя мать.
— Почему?
— У моей матери были очки. А у этой — нет. И родинка над губой. А у мамы — на шее.
— Но ты ведь не помнишь, какая у неё родинка, — сказала я мягко. — В прошлый раз ты говорил, что у неё их вообще нет.
Он молчал.
— А Лёня — это ты?
— Не знаю. Может быть.
— А если это вообще не ты?
Он поднял на меня глаза, и в них был страх — настоящий, леденящий.
— Тогда кто я?
Я не ответила. Потому что знала: он — тот, кого я выбрала. Даже если он — призрак. Даже если он — ошибка реальности. Он мой. И этого достаточно.
***
На третью ночь он пропал.
Я проснулась от холода. Его место было пусто. В прихожей — тоже. Телефон лежал на тумбочке. На экране — открытый чат с неизвестным номером. Сообщение: «Я приехал. Жду тебя у старого дуба».
Я надела пальто, вышла на улицу. Дождь шёл всё так же. Внизу, у скамейки, стоял человек в чёрном плаще. Я подошла ближе.
Это был он.
— Ты что делаешь? — спросила я.
— Она звала, — сказал он. — Я слышал её голос. Из леса.
— Там нет леса, — сказала я. — За домом — автостоянка.
Он посмотрел на меня, и в его глазах не было узнавания.
— Кто вы? — прошептал он.
Сердце упало. Я не ответила. Просто взяла его за руку и повела домой. Он не сопротивлялся. Шёл, как сомнамбула.
Утром он снова был «себой». Помнил, как зовут. Помнил, что женат. Но о матери не сказал ни слова.
***
Прошла неделя. Потом — две. Жизнь вернулась в привычное русло. Он ходил на работу, я — в библиотеку. Вечером мы смотрели сериалы, пили чай. Иногда он замирал в середине фразы, как будто пытаясь вспомнить что-то ускользающее. Но потом улыбался и продолжал.
А я всё писала в «Чёрные страницы». Записывала каждое изменение. Каждую несостыковку. Каждый миг, когда он переставал быть собой.
И вот однажды вечером, когда мы сидели на кухне и ели оливье (да, я приготовила его — впервые за всё время), он вдруг сказал:
— Спасибо, что встретила мою мать.
Я замерла с вилкой в руке.
— Что?
— Мама сказала, что ты была очень добра. Проводила её до квартиры, помогла с чемоданом… Она теперь спокойна. Значит, всё в порядке.
Я медленно положила вилку.
— Когда это было?
— Сегодня утром. Ты же помнишь?
— Нет, — сказала я. — Я не выходила из дома.
Он улыбнулся.
— Конечно, помнишь. Ты даже надела тот синий шарф. С помпонами.
У меня не было синего шарфа. И никогда не было.
Но я кивнула.
— Да. Помню.
Потому что поняла: ему нужно, чтобы я помнила. Ему нужно, чтобы реальность была цельной. Даже если она — ложная.
А я? Я просто люблю его. Даже если он — не он. Даже если однажды проснусь, а его не будет. Даже если окажется, что он — плод моего воображения.
Потому что иногда любовь — это не про правду. Это про то, чтобы остаться рядом, когда мир начинает трескаться.
***
Сегодня утром я проснулась одна. На подушке рядом — записка:
> «Я уехал туда, где она ждёт. Не ищи меня. И не забывай. Ты — единственное настоящее, что у меня было».
Я сложила записку, положила в «Чёрные страницы» и вышла на балкон. Дождя больше не было. Небо — чистое, почти прозрачное.
Где-то вдалеке гудел поезд.
Я закурила и подумала: может, он наконец нашёл свою мать. А может — просто исчез, как и появился.
Но это не важно.
Важно, что я всё это записала. Чтобы, если он вернётся, я могла сказать:
— Я ждала. И помнила.
Даже если он — не он.
Даже если его никогда не существовало.
**Рекомендую**