- Фрола сгубили… - шептали бабы и крестились на избу барского управляющего.
А потом шли к колодцу, где на деревенском пятачке, позабыв о пустых ведрах, вполголоса обсуждали страшную новость.
- На рассвете Акулька нашла его! Выла так, что собаки забрехали, - рассказывала кривая Дуся, прикрывая рот кончиком платка.
Ей поддакивала Корениха, что жила по соседству от избы управляющего:
- Акулина-то, стряпуха, каждое утро Фролу крынку кваса приносила. Да печь растапливала затемно, чтобы отвар готовить из трав. Он без него и встать не мог, до того упивался. Сегодня дверку она толкнула, изба не заперта! Она внутрь шагнула да прямо на него в потемках и наступила. Лежал камнем! Как заблажила на всю улицу звериным голосом, я сразу проснулась и туда бежать.
Кривая Дуся жадно выспрашивала:
- Что же, говорят, на полу Фрол валялся синий весь?
Корениха затрясла головой:
- Возле лавки лежал скрюченный. Морда кривая, рот раззявил, - крестьянка перешла почти на шепот. - На губах и бороде пена засохла.
Набожная Ефросинья поджала тонкие губы:
- При жизни и свечи-то не ставил Фрол, в церковь не ходил. В блуде жил… без креста. Только знал, что девок портить. Вот и наказал его бог.
Но бабы тут же зашикали на нее:
- Плохое-то кто говорит про усопшего!
- Уж барин услышит, так рот прикроет тебе быстро. Это же управляющий его, будет искать, расспрашивать, что случилось. Лишнее ляпнешь, так накажут! Молчи лучше!
И затихли…
По деревенской улице шел староста Кузьма Силыч. Уж на что он был мужик битый и тертый, повидавший на своем веку всякого, и тот был бледен как стена после увиденного. Шел и крестился размашисто, губы шевелились, молитву читал или ругался - не разберешь.
Перед глазами у него до сих пор стояло перекошенное в жуткой судороге лицо Фрола.
Дуся окликнула старосту:
- За дохтуром-то послали, Кузьма Силыч?
Но тот отмахнулся широкой ладонью:
- До уезда семьдесят верст. Пока доскачешь, пока привезешь, протухнет Фрол. Сами разберемся на сходе деревенском с мужиками.
Только про себя он уже все решил…
Что разбираться-то? Еще когда шел к избе, когда слушал вой Акулины, уже знал, на кого укажет. Кого перед мирским сходом виноватым назовет, что управляющий преставился. Потому как сам своими глазами вчера вечером видел, как Марья, дочка покойного Игната-бортника, выходила из избы управляющего. Крадучись выходила, озираясь, будто украла что.
Да только не деньги взяла чужие, не добро, а жизнь!
Бабы проводили его взглядами и ахнули как одна. На боковую улицу свернул к окраине села, к старенькой избе никак пошел, где сироты живут, дочери Игната…
Значит, за Марькой, за старшей побежал!
- Она отравила, - просипела согнутая годами Матрена. - Марька управляющему брагу носила, все знают, все село видело. Каждый вечер носила!
Ее перебила другая баба помоложе:
- Что наговариваешь?! Фрол-то дня без браги не прожил, к нему много кто ходил. Мало ли кого он обидел. Не мужик был, а злыдень.
- А Марьку он особо измучил, каждый вечер к себе гонял, из избы не выпускал. Ясно для чего, девка-то молодая. Вот и обиделась она, - не унималась Матрена. - Ишь, тихоня, что вытворила! В тихом омуте-то черти сидят…
Степан слушал бабские пересуды, и что-то холодное ворочалось у него в груди. Марья. Марьюшка… Невеста его не сватанная…
Еще два месяца назад он все обдумал, любит Марью всей душой, так и жениться можно. Ничего что сирота без приданого, зато ласковая, приветливая, по хозяйству хлопотунья. Пора свататься!
Все приготовил Степан - и платок шелковый, и серьги серебряные, еще от матери оставшиеся. Пошел на поляну, где девки хороводы водили, встал в сторонке, ждал, когда глянет на него Марьюшка. Решил, раз нет родителей, чтобы сватов заслать, так при всем честном народе поклонится и позовет ее обвенчаться.
Только Марьюшка тогда в общий круг не вышла. Стояла у плетня, глядела на веселье, а у самой глаза пустые. Что-то черное там спряталось, сделало взгляд будто изнутри выжженным.
Степан подошел, заговорил с ней. Но Марья смотрела на него и не видела. Повернулась молча - ни ответа, ни улыбки - и ушла.
С той весны никто Марью ни в церкви, ни на девичьих посиделках не видел. Судачили всякое бабы, что умом тронулась, что сглазили ее за красоту девичью. Кто разберет…
Ведь неспроста она людей сторонилась, отвечала невпопад. Лишь один Степан смотрел издалека и догадывался… что-то здесь не так.
***
Как только бабы разошлись от колодца, Степан кинулся к избе Фрола. Не от любопытства, как остальные крестьяне. Нет, потому что надо было своими глазами увидеть и понять…
Неужели и правда отравили управляющего, словно крысу ядом?
Толпа у дома уже разошлась, один лишь Кузьма Силыч стоял, подпирая косяк, да курил трубку. Увидел Степана и кивнул:
- Заходи, грамотей. Может, чего умного скажешь.
Степан переступил порог и втянул затхлый, спертый дух. Несло кислятиной, брагой и чем-то еще. Могильным духом…
Он долго стоял и смотрел на острое, восковое лицо Фрола. Немало обмывал и обряжал за свою жизнь он тех, кто отдал богу душу, потому что учился грамоте в приходе и помогал дьячку со всеми церковными делами. Но тут было что-то другое. Не простой конец, а лютый.
Тело никто не тронул, ждали плакальщиц, чтобы обмыли они и приготовили Фрола в последний путь.
Степан присел на корточки, осмотрел управляющего. Все как бабы говорили: скрюченные пальцы, губы синей полосой, на бороде осела хлопьями желто-коричневая пена.
Рядом с лавкой разлетелись во все стороны осколки разбитой кружки и кувшина, на коричневых черепках темнели разводы остатков браги. Он взял кружку, поднес к лицу и понюхал. Хмельной запах вроде бы, кислая и забродившая в тепле брага. Но через прелую кислятину забродившего хмеля пробивался другой, слабый, едва уловимый дух. Мышиный…
Степан тотчас вспомнил… Зимой прошлого года барин, что наезжал в имение раз в три года, велел ему переписать старый лечебник - травник, писанный еще при царе Алексее Михайловиче.
Степан два месяца сидел над желтыми страницами, выводя буквы гусиным пером, и многое с тех страниц осталось в памяти.
И про болиголов запомнил:
«Трава сия ядовитая, растет в местах тенистых и сырых, при ручьях и речках малых. Опасна зело, от малой дозы тело корчит, язык немеет, дыхание спирает. Дух от сей травы мышиный, тяжкий».
Аромат отвара болиголова - вот что он почуял в кружке.
- От сердца упокоился, - сказал за спиной Кузьма Силыч. - Пил-то он каждый вечер.
Степан обернулся к нему.
- Чего же тогда к Марье-то побежали сразу, коли Фрол сам в мир иной отошел?
- Как зачем? - удивился староста. - Расспросить надо как положено. Чай человек сгинул, не пес бродячий. Вчера видели ее, как к Фролу со жбаном заходила. Брага-то из ее рук подана.
- Так ее много кто варит, не одна Марья, - встал на защиту девушки Степан. - Разве же это причина наговаривать? Нет в том ее вины, что Фрол пьяницей был горьким. Не с ее рук, так с других упился бы.
- Чего взялся меня поучать, грамотей? Какая тебе печаль, что на девку подозрения? - Кузьма Силыч прищурился, поглядел на Степана с подозрением. - Ты, я слыхал, к ней свататься хотел. Вот и горой стоишь за невесту свою. Да только виноватого все одно сыскать надо. После ее кувшина он не встал более, ей и ответ держать.
Степан не ответил. Вышел из избы, спустился с крыльца и пошел прочь.
Отправился он к избе Акулины, кухарки Фрола. Толстая, рябая, языкастая баба знала все про всех. Расспросить бы ее.
***
Кухарка возилась на огородных грядках, хотя собирать еще нечего - урожай не поспел. Но Акулина готова была хоть просто землю рыть, лишь делать что-то. Когда руки заняты, то голова не думает о том кошмаре, что видела она поутру.
При виде Степана Акулина тяжело вздохнула, снова расспросы про покойника.
Он начал:
- Я спросить хотел про Фрола. Мне… - и замялся, покраснел, не зная, какую причину выдумать своих расспросов.
Но Акулина лишь покачала головой:
- Чего про новопреставленного болтать лишний раз? Потом явится еще во сне, утащит за собой. Ничего не видала. Пришла утром, он уже у лавки лежит бездыханный.
- Вчера вечером что было у Фрола в избе? - не унимался Степан.
Акулина отвела глаза.
- Чего… пил, как обычно. Девки приходили убираться.
- Какие девки?
- Да эти, что у барина в поместье работают, они и к Фролу ходят. Глашка, Параня... - Акулина замялась. - И Марька приходила, брагу принесла.
Она сжалась под взглядом парня.
- Фрол всегда ее звал, еще с весны она к нему ходит.
Степан почувствовал, как что-то сжалось внутри. Еще с весны. Как раз с той поры, когда Марья переменилась и стала сама не своя. Голос у него дрогнул:
- Что Фрол говорил вчера?
Акулина покосилась на соседские избы - не слышит ли кто. И неохотно промямлила:
- Фрол давно уже... - начала она и осеклась. - Хвастал, как хмельной делался.
Кухарка понизила голос:
- Говорил, что Дунька, сестра Марькина, подросла уже. Пора, мол, вторую сироту себе забрать в услужение. Для своих утех…
Степан стиснул зубы так, что скулы заболели, как услышал, что нес пьяный управляющий. Дуня! Белобрысая, тоненькая, как лозинка, девчонка, что еще играет в салки и прятки, словно малое дитя. Бегает по деревне с кнутом, гусей гоняет.
- Марья слышала его? - переспросил он у Акулины.
Та закивала:
- Знает она, каждый вечер ведь Фрол над ней изгалялся. Все велел Дуньку с брагой отсылать, мол, пора ей уже… А Марька-то молчала, белая вся, в руках едва кувшин держала. Что скажешь-то извергу… Против него силы нет, барин его всегда защитит.
Поник Степан… Права Акулина, куда сироте против барского управляющего. Побрел дальше, а из дум все болиголов не идет. Решил проверить одно местечко, где он растет.
Про это место он знал еще мальчишкой, когда бегал к старой мельнице за пасекой. Там, в сыром тенистом овражке у самого ручья, торчали высокие стебли с белыми зонтиками цветов.
Бабка тогда надавала ему подзатыльников, не лезь, мол, отрава это злая. А сейчас он снова пошел туда, теперь уже сам, чтобы найти ответы на свои вопросы.
Шел долго, обходя деревню стороной, чтобы никто не видел, куда он направляется. Незачем деревенским знать, о его догадках.
На старой мельнице все было, как и десять лет назад, только постройка сама сгнила и развалилась почти. Колесо превратилось в труху, крыша провалилась. Вокруг буйно разрослись крапива, лопухи, бузина.
В овражке за мельницей, где журчал ручей, рос болиголов.
Степан спустился вниз и пошел через густые заросли к белым зонтикам. Шел, раздвигая стебли руками, и вдруг остановился. Далее описание событий запрещенных к публикации правилами Дзена, поэтому оформлено в Премиум ➡️ЧИТАТЬ ЗДЕСЬ⬅️