Друзья! В Рождественский Сочельник предлагаю вам вспомнить один из своих самых любимых ранних рассказов :)
На канале есть новенькие, возможно, им будет интересно его прочитать.
Продолжение Замошья здесь
В большом доме тихо.
Взрослые уехали в гости.
В зале, всеми забытая, огромная ель расправила усталые лапы. Необременённые игрушками, они вновь свободно и вольно раскинулись по сторонам. Повсюду на полу обрывки ярких фантиков, ореховые скорлупки, использованные хлопушки, тускло взблёскивающая золотистая мишура…
Здесь же, когда-то такая красивая, но никому не нужная теперь, лежит тиснённая узорами обёрточная бумага. Её содержимое давно перекочевало в детскую, пополнив многочисленные ряды оловянного воинства, деревянных сабель, барабанов, фарфоровых красавиц и кукольных посудных сервизов. Завтра поутру ель уберут – это надо сделать до Крещения, таков обычай. Нянька Филипповна зорко следит за тем, чтобы он соблюдался. Ведь если пренебречь им, то полезут изо всех щелей нечистые, да так и останутся в доме век вековать.
В просторной кухне вечеряют: бонна и нянька пьют с кухаркой чай. На столе самовар блестит начищенным боком, теснит блюдо с горой румяных ватрушек. Все в капельках прозрачного сока, влажно поблёскивают на тарелочке тонко нарезанные лимонные дольки. Чуть поодаль чинно лежит огромная, отливающая синевой, сахарная голова. Кухарка Устинья откалывает от неё кусочки, складывает в стеклянную вазочку. Пятилетний Наум завороженно наблюдает за процессом, в тайне мечтая ухватить кусок побольше.
Бонна Анна Августовна (или АА, как называют её за глаза домашние) учит языкам и манерам тринадцатилетнюю Лизу, нянька Филипповна приглядывает за младшими – Софой, Наумом и Марьяшею.
Марьяша крутится неподалеку, она уже вдоволь наелась сладкого и теперь хочет обратно в детскую, к своим подаркам. Старшие барышни – Лиза и Наташа тоже заскучали, они с нетерпением ждут, когда же бонна закончит столоваться, и им можно будет уйти.
АА не спешит. Расслабившись в тепле, она аккуратно позёвывает, стараясь окончательно не сомлеть. Глядя на бонну, барышни перешептываются и тихонько смеются. Нянька степенно пьет из блюдечка чай, бросает на них неодобрительные взгляды.
Стараясь не шуметь, в кухню протискивается дворовая девчонка Акулька.
- Мне бы к барышне, - Акулька сопит виновато, косит чёрными цыганскими глазами на Лизу, прячет в руке неприметный свёрточек.
- Чего тебе? – стараясь не выдать своего возбуждения, нарочито медленно Лиза встаёт и направляется в сторону дворни.
Но бонна успевает первой. С проворством, не угадывающимся в ней, она неожиданно ловко выхватывает из рук девчонки свёрток.
- Отдайте, барыня, не ваше это. Христом Богом прошу, отдайте, – Акулька валится на коленки, хватает бонну за подол чёрного бумазейного платья.
Не обращая на неё внимания, АА брезгливо рассматривает замусоленный свёрток и грозно вопрошает:
- Was ist da-a-a?!
Наташа равнодушно пожимает плечами. Лиза же, красная от жары и смущения, крепко зажмуривается, стараясь сдержать слёзы. Ей стыдно перед Наташей и обидно за себя - похоже, погадать на Крещение им не удастся.
Наташа приходится Лизе двоюродной сестрой. Ей уже пятнадцать лет, она знает все столичные моды и грезит о поклонниках и балах.
На днях у барышень вышел спор – существуют ли взаправду нечистые духи, дворовые, домашние и лесные. Наташа считала их вымыслом, она не верила в россказни темной безграмотной дворни. Лиза же старалась её переубедить, тщетно пыталась доказать обратное.
Уж она-то знает, точно знает, что неведомые иные существуют, что живут бок о бок с людьми.
Знает Лиза об иных не только из-за Софы. Ей самой довелось увидеть некоторых из таких существ, когда-то давно, в детстве. Пусть воспоминания про встречу с ними отрывочны, хаотичны, Лиза не сомневается – всё действительно было наяву.
Маленькой, Лиза сильно и долго болела, «совсем слабенькая уродилась», как говорила Филипповна. Метаясь в жару, она впадала в забытьё, а очнувшись, всегда видела перед собой то мать, то няньку.
Раз ночью Лиза проснулась в полной темноте, нянька похрапывала в сторонке, а рядом кто-то дышал сипло, тяжело. Над Лизой словно нависла тьма, давила на грудь, душила… Постепенно из неё проступило что-то огромное, волосатое, страшное. Красными точками засветились глаза на смазанном лице. Но вот скрипнула дверь – в комнату заглянула мать, и незваный гость исчез, будто его и не было вовсе. Сразу Лиза не поняла, кто был перед ней. Лишь потом, когда стала постарше, по сказкам да нянькиным побасенкам догадалась, что видела тогда чёрта.
И ещё выдался случай. Она чуть помладше Софы была, лет пяти. Наказали её, закрыли одну в детской. Дело шло к вечеру, и тени, льющиеся через окно, переплелись между собой причудливыми узорами, расползлись по ковру да по стенам. Лиза залезла с ногами на старое кресло, сжалась в комок. Стараясь не смотреть на подбирающуюся всё ближе темноту, как могла успокаивала себя. Наверное, она задремала и не заметила, откуда появился старик. Он стоял совсем рядом. Одетый во что-то длинное и золотистое, словно балахон. Невысокий, седобородый, он, улыбаясь, смотрел на Лизу, словно хотел успокоить. От неожиданности и испуга Лиза заорала так громко, что переполошила всех. А старик исчез.
С Софой же выходила особая история. Софа и сама была особенная. Она родилась на Касьяна, лютым февралем. Именины ей справляли раз в четыре года. С малых лет Софа боялась заходить в храм. По малолетству капризничала, рыдала, умоляла не брать её в то место. Став постарше терпела обедню без капризов, лишь цепенела под взглядами святых. Софа боялась их так сильно, что забывала дышать. Почти теряющую сознание, её выносили из храма на руках. И в следующий раз всё повторялось снова.
Раз Софа спросила у Филипповны - отчего деревенская лекарка страшная такая в церкви была: лицо чёрное, а на руках словно железные перчатки надеты. Испугалась Филипповна, наказала об этом помалкивать. Смекнула, что степенная добропорядочная вдова Любовь, слывущая чуть ли не святой, соблюдающая все обряды и праздники, охотно помогающая в храме, первой припадающая к руке батюшки - на самом деле ведьма!..
- Was ist das?! – ещё громче вопросила бонна. Она уже успела развернуть свёрток и теперь брезгливо рассматривала странное содержимое: грязный обмылок да закопчённый осколок зеркала.
При виде этих предметов, кухарка ахнула, закрестилась мелко-мелко, забормотала молитву.
- Грех, грех-то какой! Поди прочь, окаянная, - замахнулась Филипповна на девчонку. – Вот возвернётся барин, я ему всё расскажу!
- Не надо рассказывать, нянюшка, - голос Лизы задрожал, но она справилась с собой и продолжила. – Я попросила Акулину раздобыть эти вещи.
- Но зачем? - нахмурилась АА. - Wozu??
- Гадать собиралась.
- Нельзя сейчас гадать, барышня! – всполошилась кухарка. – Опасное время, самый разгул нечистых!
И следом накинулась на Акульку:
- Ты где взяла эту с.к.в.е.р.н.ь?
- В заброшенной баньке, что за Лысым оврагом. - отрапортовала та.
- Отчаянная ты девка, Акулина, - покачала головой нянька. - Не побоялась туда сунуться.
Акулина виновато засопела, благоразумно умолчав о том, что за смелось барышня посулила ей полтинник. И тут же зачастила, тараща глаза:
- Таким меня там страхом пробрало, Филипповна, таким страхом! Еле жива осталась! Огрела меня по спине лапа тяжёлая! Продрала когтями, почище чем у лешака!
- Тьфу на тебя, дурища, - прикрикнула нянька, – хорош брехать-то.
- Вот вам крест, правду говорю! Так драло меня по спине, так драло, быдто разорвать хотело. Насилу вырвалась, крестик помог, - перекрестившись, Акулька всхлипнула.
Ветхая шаль, в которую она куталась, и точно оказалась изодранной со спины.
- В прошлом годе, на Святки у Саврасовых дочь гадала, - вдруг вспомнила кухарка. - Люди сказывали, стала что статУя, вот чисто изо льда!
Филипповна шикнула на неё, да поздно – барышни наперебой запросили:
- Расскажи, Устинья, расскажи!
Даже Марьяша и Наум притихли, предвкушая сказку. Только Софа продолжала сидеть возле печки, и, казалось, ничего не слышала.
- Ну, рассказывай теперь, раз начала, - поджала губы Филипповна.
- Господам не понравятся ваши побасЁнки! Вы испугаете детей! – возмутилась бонна.
- Господам не пондравится, что кто-то пристрастился к смородиновке из ихних запасов! Градус там сильно большой!
АА вспыхнула, поднялась из-за стола, но барышни обступили её, обняли, зашептали:
- Матушка с батюшкой ничего не узнают. Мы им ничего не расскажем, правда же? Дорогая, давайте послушаем! Ну, пожалуйста!
И бонна сдалась, плюхнулась обратно на стул, принялась обмахивать платочком раскрасневшееся лицо.
- Старшая дочь Саврасовых странная завсегда была, – завела кухарка певуче. – Ихняя прислуга сказывала, что ни подруг, ни кавалертов у неё не водилось. А о прошлом годе, на праздники, надумала она гадать в бане на зеркалах. Да одна туда отправилась, никому ничего не сказала. Нашли её поутру – помертвевшая стояла посередь бани как статУя, что господа понаставили в саду. От зеркал одни осколки остались. Дворовые мужики, пока в дом её несли, еле сдюжили – такА тяжёлая стала! После отогрели барышню, водой освящённой обмыли – ожила вроде. Но совсем скажЁнная сделалась. Всё ищет кого-то, бродит по дому, как неприкаянная. И молчит! Ни слова больше от неё не слыхали. Девки божились, что вот пройдёт она мимо зеркала, а отражение замрёт и смотрит оттудова так жалобно, быдто просит о чём-то. Такие вот страсти!
- У нас в детской игоша живёт, - подала от печи голос Софа. – Он круглый и махонький, чуть побольше клубка. Лохматый, лица нет, только глаза видно – злые, красные, огоньками горят. И катается. Он меня покусал, помнишь нянюшка?
- Дворовый Журка тебя покусал, детонька. - Филипповна жалостливо смотрит на младшую барышню.
Вот ведь крест господам. Лицом уродилась – ангел пречистый: белокожая, ясноглазая, с длинными золотистыми волосами. А умом блажная, странная. И в кого только такая?
Восьмилетняя Софа всё понимает, вздыхает. Она привыкла, что никто не принимает на веру её слова. Привыкла и больше не рассказывает о том, что видит вокруг.
Но вот опять не удержалась, вспомнила про игошу.
После недавнего случая со страшным сном Софа даже поклялась себе, что никому более не станет рассказывать о своих видениях. Даже ладонь порезала для зарока.
А приснилась ей тогда Нюшка – дворовая девчонка, утонувшая минувшим летом на Купалу.
Нянька говорила, что она венок хотела поймать, сунулась в реку за одним – а там глубина. Разом ушла под воду, и всё. Мужики потом баграми дно проверяли – не нашли. А дворовые шептались - водяной забрал.
И вот осенью, ровнехонько на Успение, приснилась та Нюшка Софе. Стоит чуть поодаль, на дворе за амбаром и манит Софу к себе. Будто сказать что-то силится, а изо рта вместо слов - пузыри да комья тины с улитками. По лицу нити зеленые - ряска, а вместо глаз – дыры! Так ничего и не сказала, только Софа откуда-то поняла, что нужны Нюшке её, Софы, глаза! Свои-то рыбы да раки выели. И обещает Нюшка за этот дар играть с Софой, как раньше. И машет Софе рукой – мол иди сюда, поближе, иди…
Сильно напугалась Софа, плакала, няньке свой сон рассказала. Филипповна её святой водой умыла. Зажжённой свечкой церковной перед лицом поводила. Да толку…
Стала Нюшка каждую ночь в снах приходить. И исчезла только после того, как Софе под подушку полынный пучочек положить догадались, от утопленниц да водяных оберег.
Теперь же у Софы есть новый секрет - про сороку, что повадилась каждую ночь в окно стучать. Подлетит и клювом – тук да тук, мол, отвори, впусти.
На дворе морозно, окошко детской всё узорами изукрашено. Софа разглядывает причудливую вязь, дышит осторожно, рисует пальцем кружочки. А сорока снаружи смотрит на неё да клювом постукивает, просится в дом.
После уже Софа сороку эту в людской видела. Мелькнула та тенью да под лавку залетела. И заворошилась там, зашуршала чем-то. И ведь не заметил никто, только она. Софа посмотрела потом, посветила себе свечкой – ничего, одна паутина да пыль. Лишь на полу черточки птичьих следов.
А в скорости начала жаловаться кухарка на помощницу свою - что вялая стала, полусонная и работает плохо. А ест в три горла, не напасешься еды.
Помощница та как на Софу взглянет - так облизывается. Губы у неё ярко-красные, раздутые, кожа натянута так, словно вот-вот лопнет. И глаза странные, и ноги вроде птичьих. Да только большие, сморщенные, когтистые. Ходит босиком, постукивает по полу – цок да цок, цок да цок...
Взрослые не замечают, но Софа знает, что нехорошее случилось с бабой той.
Знает, что это удЕльница, сорокой в дом пробравшаяся, вселилась в неё и собирается теперь всех извести.
Но говорить про это боязно.
Да и надо ли?
Вдруг накажут. Или больной сочтут. В кровати лежать заставят, примутся доктора звать...
Трещит огонь в печи. Плавятся полешки. Тепло. Сонно.
Выстрелил уголёк, раз, другой – то домовой сердится, что засиделись за разговорами.
Спать пора.
........................
По традиции благодарю всех за поздравления, за комментарии и лайки, за донаты и добрые пожелания!💖