Погост стоял на отшибе за березовой рощей, что тянулась от деревни версты на три. Старые березы, корявые, с обломанными ветром верхушками качались над свежими холмиками, будто кланялись новопреставленным.
А может, и вправду кланялись… Кто деревья-то эти поймет? Живут себе сотню лет, видят, как люди приходят и уходят, как одни могилы зарастают травой-муравой, а рядом новые копают. И молчат. Только листьями шуршат, да и то не всегда.
Этой осенью вот облетели уже, стоят голые, черные на фоне серого, как старое железо, неба.
Анна сидела у родительских могил третий день. Кладбище было пустым, после похорон народ уже забыл о преставившихся. Помянули, по христианскому обычаю проводили, теперь каждый о своей жизни думал.
А у девчонки никакой жизни и не осталось. Одно лишь горе.
Вся семья тут, под двумя свежими холмами землицы. Матушка и батюшка. В один миг их горячка унесла, сначала отец слег, через день мать, а на третий - оба уже преставились.
Так быстро все случилось, что Анна будто и не поверила еще. Не поняла, что нет ее родителей на белом свете, поэтому третий день ходила она на кладбище и сидела у могил. Смотрела на кресты березовые, что Егор Савельич, отца друг, смастерил. И все ей казалось, что вот сейчас отец голос откуда-нибудь подаст.
Обнимет ее и скажет, что пошутил! Живой он и матушка, нарочно это они устроили, чтобы проверить, как дочка без них справится.
Но не было слышно ни отца, ни мать, молчали они в своих могилах. Тишина на погосте… Один ветер посвистывал в голых ветвях, да где-то далеко за рощей собака выла, тоскливо так, протяжно, будто душу из себя выматывала.
Солнце уже к закату клонилось, а Анна все сидела у могилок. И никак не могла себя заставить встать и вернуться в опустевшую, безмолвную избу, где больше не было жизни, только одиночество и невыносимая тоска.
Как вдруг послышался стук колес по мерзлой дороге. Анна подняла голову, по дороге к погосту катила барская коляска, черная, лакированная, с гербом на дверце. Ее резво тянули вороные, сытые кони. На козлах сидел кучер в ливрее, рядом с ним управляющий барский Семен Кузьмич.
Красномордый, лицо все в рытвинах оспенных, глазки маленькие, поросячьи, бегают туда-сюда, будто высматривают, что бы стащить или кому бы напакостить.
Коляска остановилась у въезда на погост. Семен Кузьмич слез, отряхнулся, поправил картуз и пошел прямо к Анне, разбрызгивая жирную, осеннюю грязь сапожищами. За ним шагали двое дюжих мужиков из дворовых, будто прирученные псы.
- Ты, стало быть, Анна будешь? - управляющий остановился у могилок, его дыхание обдало девушку табачным смрадом. - Дочь покойного Михея?
Анна молча кивнула, а у самой в горле ком встал, предчувствие недоброе шевельнулось в душе, как змея под камнем.
Семен Кузьмич обнажил в ухмылке желтые, редкие зубы.
- Барин велел тебя забрать в усадьбу для услужения. Родители померли, значит, сирота ты теперь. А сироты крепостные - барская собственность. Вот и бумага с печатью на то имеется.
Он вытащил из-за пазухи сложенный лист, помахал им перед бледным лицом девушки. Та в испуге попятилась, да так, что прижалась спиной к отцовскому кресту.
- Не хочу я в усадьбу, - прошептала она. - Дозвольте тут остаться. С родителями...
Семен Кузьмич расхохотался, будто ворон над падалью каркнул.
- Вот так удумала, лапотница немытая! С покойниками жить на погосте! - и тут же его глаза налились багровой злостью. - Перечить мне не смей! Не забывай, кто перед тобой! Я - барина правая рука! Так что явишься в усадьбу, как и велено.
Он оглядел лапти в комках грязи, подол сарафана в разводах земли и поморщился.
- В коляску господскую такую замарашку и не посадить, много чести. Сегодня иди домой, соберись в чистое. Завтра приеду за тобой утром, - колючий его взгляд впился в перепуганную девчонку. - Да смотри, не вздумай бежать! Все одно поймаем! Плетей тогда отведаешь, чтоб неповадно было барской воле перечить.
Вдруг захрустели ветки, и из-за берез показался Егор Савельич, Аннушкиного отца первый друг при жизни. Шел он с топором на плече и вязанкой из веток для печи. При виде управляющего сразу нахмурился. Кинулся со всех ног к худенькой девичьей фигурке и заслонил ее широкой спиной.
- Чего надобно? Перед богом бы постыдились, на могиле родителей сироту донимать, - рыкнул он хмуро.
Но управляющий огрызнулся на него:
- А тебе какое дело, Егор? Иди мимо, куда шел. Не твоя дочь, не твоя забота.
Мужчина положил руку на рукоятку топора.
- Ее отец другом мне был всю жизнь. Обещал я ему приглядеть за девчонкой, если что. И слово свое сдержу. Не дозволю в усадьбу забрать Аннушку, знаю я, для чего ты за ней прикатил.
Управляющий зашелся в визгливом хохоте.
- Не дозволишь?! Ты никак спятил, мужик?! Барин - власть на этой земле, государь над нами! Хозяин! А ты кто? Никто! Червь навозный! Захочет барин, завтра же в солдаты тебя забреют, захочет - на конюшне запорет или закроет навечно в подвале. И девчонка теперь - его собственность. А ты не лезь, если хочешь шкуру свою сберечь.
Егор от таких слов сжал топорище так, что побелели его пальцы. Да только управляющий не испугался ни чуть. Пускай и бугай этот крестьянин, зато за спиной управляющего дворовые стоят, здоровенные мужики с дубинами.
Егор процедил сквозь зубы:
- Если с девчонкой что случится, не взыщи. У Михея друзей много было, за его дочку мы горой. И не все такие смирные, как я.
- Угрожаешь? - прищурился Семен Кузьмич. - Ну-ну, смельчак. Да когда рот-то открываешь, помни, что барин, он как царь в своей вотчине. Что захочет, то и сделает. А вы, мужики, для него грязь под ногами.
Он повернулся к Анне и напоследок процедил:
- Завтра поутру жди. И не вздумай прятаться, я тебя упредил. Хуже будет!
Упряжка умчала управляющего, а Анна так и осталась стоять. Дрожащая как осиновый лист на ветру, перепуганная.
- Дядя Егор, - в глазах у нее стояли слезы. - Что же теперь будет? Я знаю, что барин с девками делает... Все знают. Маруська-то, соседская, утопилась после того, как у барина побывала. А Дуняшу в монастырь отправили, с ума сошла она от греха.
И замолчала, глядя на своего защитника.
У него же в глазах такая плескалась тоска и злоба бессильная, что Анне страшно стало за него. Вдруг сделает что-нибудь, и убьют его барские холопы. Ничего он ей так и не ответил, лишь проводил до родительской избы.
А там наконец заговорил:
- У меня телега есть, лошадь. Ночью выедем, отвезу тебя в Березовку, там родня твоего отца живет. Хоть и дальняя, да все родная кровь, поди, примут, не выдадут. А там, глядишь, и барин про тебя забудет. Мало ли у него девок...
Анна с тоской оглядела родной дом. Как же так… потеряла родителей, теперь еще и без родного дома остаться. Бежать придется прочь, а все из-за чужой злой воли!
Но все-таки другого выхода не было. Остаться - значит погибнуть. Не телом, так душой. Хоть и страшно бросать всю свою жизнь, родительские могилки, но не страшнее того, что ждет в барской усадьбе.
Пока Егор ходил за лошадью и телегой, Анна отчаянно молилась, просила у Богородицы помощи.
***
Стукнула дверь, кинулась Анна отворять, в руках узелок со скромным имуществом. Но на пороге стоял не Егор… А управляющий с помощниками!
- Передумал барин, - злобный мужик ухватил девку за локоть и толкнул из избы. - Велел сегодня привезти тебя. Не спится ему, захотелось тела молодого, свежего.
Анна попятилась к печи. Вот и пропала последняя надежда, не успела спастись…
- Не пойду! - едва ей хватило смелости крикнуть.
Да никто не послушал…
Семен Кузьмич кивнул дворовым. Те шагнули вперед, схватили девчонку за руки. Анна забилась, закричала, но что толку? Вынесли из избы, как куренка, кинули в телегу. Семен Кузьмич следом шел и покрикивал:
- Не дергайся! Хуже будет. Барин ласковый, когда не злят его. А разозлишь, так плеть всегда при мне.
Телега покатила в темноту. Анна успела увидеть, что по улице бежит следом Егор, но по одному кивку управляющего кинулись к нему с дубинками дворовые, преградили дорогу. Слышно было, как ее защитник крикнул что-то, и тут же слова его потонули в стуке колес.
Скоро привезла коляска Аннушку в барскую усадьбу. Затащили несчастную под руки в большой дом о двух этажах, беленый, с колоннами. Да не до красоты ей было, перед глазами темно от страха.
Последняя ночь в ее жизни настала.
Решила Аннушка, что не дастся барину! Пускай уж лучше запорят на конюшне, чем грешницей станет. В сенях передал управляющий девушку в руки старухе, у которой на поясе звенела куча ключей.
- Веди наверх в дальнюю комнату. Барин велел там запереть, пока сам не придет.
Та крепко впилась костлявыми пальцами в девичье плечо и повела по лестнице. Ступеньки скрипели под ногами, где-то часы били медленно, гулко, отсчитывая последние минуты молодой жизни.
Аннушка попробовала упросить ее:
- Бабушка, отпусти ты меня. Ведь грех на душу берешь, плохому делу служишь.
Но та завела ее в спальню и толкнула в глубокое кресло.
- Сиди тихо. Не хочешь, чтобы выпороли, так барина слушай, как придет. Он покорных любит. Будешь артачиться, так все равно свое возьмет. А ты слезами умоешься.
Жертва взмолилась:
- Пожалей! Я ведь девица еще, мне четырнадцать годков!
Старуха посмотрела на нее пустыми, выцветшими глазами.
- Много вас таких через эту комнату прошло. Все молили, все плакали. Толку? Барин, так он барин и есть. Что захочет, то и делает. А мы так, прах под ногами.
И вдруг почернела лицом.
- Смирись, девка. Легче будет, - и вышла, заперла дверь снаружи.
А Анна осталась одна, как зверек в ловушке. Ужас, холодный, липкий, как могильная земля, не давал ей вздохнуть. Она заметалась по комнате. То к двери кинется, дергает ручку - заперто. То к окну, но засов не поддается. То на кровать упадет, в подушку лицо зароет. Может, если не дышать, помрешь быстро, и барину только мертвое тело достанется?
Но ничего не выходило! Не заставить никак душу с телом расстаться.
Как вдруг раздались тяжелые, неспешные шаги в коридоре. Ключ в замке повернулся, и на пороге появился сам барин Кротов. Она видела его раньше только издали, когда он через деревню проезжал в коляске. Фигурой толстый, важный, в дорогом кафтане.
А теперь вблизи разглядела его Анна: лицо как подушка раздулось, глазки маленькие. Взглядом так и бегает по телу, изучает, под подол заглядывает.
Кротов облизнулся при виде юной своей жертвы.
- Давно я тебя приметил. Такая же красавица выросла, что и мать твоя. Ее я не получил, гордая больно. Я к ней со всем почтением, а она мужика своего нищего предпочла барину. Ну да что теперь об этом. Ты еще лучше мамаши своей.
Анна прижалась спиной к стене. Сердце колотилось так, что, казалось, из груди выскочит.
- Барин, - прошептала она, - отпустите... Я вам служить буду... Полы мыть, на кухне помогать...
Кротов расхохотался:
- Полы мыть! Да для этого у меня уродины-чернавки служат. А ты для особой работы. ПРОДОЛЖЕНИЕ РАССКАЗА В ПРЕМИУМ (правила Дзена не позволяют в свободном доступе публиковать настолько эмоционально-откровенные рассказы) 2 часть ⬇️