В русской истории слово «служение» долго означало не высокую мораль, а конкретную обязанность. До 1762 года дворянин был не «элитой», а государственным ресурсом. Он обязан был служить пожизненно — в армии, на флоте или в гражданской администрации. Служба начиналась с юности и заканчивалась старостью или смертью. Это была не честь и не выбор, а повинность.
Земля и крестьяне выдавались не «по праву крови», а как оплата службы. Поместье было служебным пайком. Не служишь — теряешь доход и статус. Поэтому дворянство петровской эпохи было жёстко встроено в государственную машину: хочешь быть наверху — служи, и служи постоянно.
Перелом наступил в 1762 году, когда Манифест о вольности дворянства отменил обязательную службу. Впервые элита получила право не служить государству вообще — и при этом сохранить землю, крепостных, доходы и социальное превосходство. Обязанность исчезла, вознаграждение осталось. С этого момента служение перестало быть условием статуса и стало личным выбором — исключительно для верхушки.
Для остальных ничего не изменилось. Крестьяне продолжали работать и платить. Рекруты по-прежнему уходили навсегда. Государство перестало требовать ответственности от элиты, но не отказалось от требований к низу. Так родилась система одностороннего служения: одни освобождены от обязанностей, другие — от права отказаться.
Эта конструкция оказалась удивительно живучей. И в современной России она проявляется почти буквально. Верхушка больше не обязана служить — ни лично, ни результатом. Дети элиты не идут ни в армию, ни в «мобилизационные риски». Чиновники и бенефициары системы не несут персональной ответственности за решения, последствия и провалы. Их служение — символическое, декларативное, часто риторическое.
Зато требования к низу остались прежними и даже усилились. От общества ждут выносливости, терпения, адаптации и молчаливого согласия. Экономические потери — «надо потерпеть». Демографические — «так сложилось». Социальные — «временные трудности». Как и в XVIII веке, государство требует от одних лояльности и ресурса, а от других — ничего, кроме формального присутствия и правильных слов.
Как и после 1762 года, служение снова стало односторонним. Государство больше не требует ответственности от верхушки, но продолжает требовать выносливости от низа. Историческая разница лишь в том, что раньше это закреплялось манифестом, а сегодня — негласным общественным договором, в котором обязанности распределены неравномерно, но считаются «естественными».
История показывает: такие системы могут существовать долго. Они выглядят устойчивыми, пока ресурс кажется неисчерпаемым. Но проблема всегда одна и та же — ресурсом оказывается человек. А человек, в отличие от земли или нефти, имеет свойство заканчиваться быстрее, чем это успевают заметить наверху.
