— Квартира теперь общая, — сказала свекровь, улыбаясь слишком уверенно. Она аккуратно поставила чашку с недопитым чаем на полированную поверхность стола, даже не воспользовавшись блюдцем. — Мы с Валерием Петровичем посоветовались и решили: дачу продаём, перебираемся к вам в большую комнату, а вы с Серёжей прекрасно уместитесь в спальне. Всё-таки, семья должна держаться вместе.
Люба замерла. В её руках застыл нож, которым она нарезала лимон. Едкий цитрусовый запах ударил в нос, смешиваясь с душным ароматом духов Тамары Ильиничны — «Climat», той самой “дорогой” классикой из прошлой жизни, от которой у Любы всегда начиналась мигрень.
— Мам, ну ты чего... — вяло протянул Сергей, не отрываясь от экрана телефона. — Мы же не обсуждали это.
— А что тут обсуждать, сынок? — Тамара Ильинична поправила идеально уложенные седые локоны. — В этой квартире есть и доля наших стараний. Или ты забыл, кто вам на свадьбу сто тысяч подарил? Да и вообще, юридически всё, что нажито в браке — общее. А значит, и моё тоже, я же мать. Я тебя вырастила, выкормила.
Свёкор, Валерий Петрович, сидел в углу, сгорбившись над тарелкой с пирогом. Он был человеком безмолвным, тенью своей властной супруги. Всю жизнь он проработал инженером на заводе, но дома права голоса не имел. Он лишь виновато звякнул вилкой, словно извиняясь за происходящее.
Люба положила нож. Спокойно. Главное — спокойно. Она работала аудитором пятнадцать лет. Цифры научили её тому, что эмоции — это дешёвая валюта, а факты — золото.
— Тамара Ильинична, — голос Любы прозвучал ровно, хотя сердце колотилось где-то в горле. — Вы подарили сто тысяч на свадьбу десять лет назад. Мы на них купили телевизор и диван. Этот диван вы же и продали соседке, когда приезжали к нам «погостить» три года назад, помните? Сказали, что он портит ауру.
— Не мелочись, Люба, — фыркнула свекровь, и её лицо на мгновение утратило благостную маску, обнажив хищные черты. — Дело не в диване. Дело в совести. У нас с отцом здоровье не то, чтобы по электричкам мотаться. Нам нужен уход. А эта квартира — трёхкомнатная, места всем хватит. И вообще, я уже грузчиков на вторник заказала.
В комнату вошла тётя Паша. Прасковья Ивановна, дальняя родственница свекрови, которую Тамара Ильинична держала при себе фактически в роли бесплатной прислуги. Маленькая, сухонькая старушка в застиранном фартуке несла вазочку с вареньем. Руки её, узловатые от артрита, заметно дрожали.
— Тамарочка, я там... я там чашку разбила, — прошептала она, вжимая голову в плечи, словно ожидая удара. — Ту, с золотой каёмкой.
Повисла тишина. Тамара Ильинична медленно повернула голову.
— С каёмкой? — переспросила она ледяным тоном. — Из чешского сервиза? Ты хоть понимаешь, убогая, сколько она стоит? Да твоей пенсии за полгода не хватит, чтобы расплатиться!
— Я... я отработаю, — лепетала тётя Паша, и в её выцветших голубых глазах стояли слёзы. — Руки не слушаются, Тамарочка, прости Христа ради...
— Отработает она! — взвизгнула свекровь, и в этот момент маска благородной матроны окончательно слетела. — Ты здесь живёшь из милости! Ешь мой хлеб! И ещё смеешь бить мои вещи? Пошла вон на кухню, чтобы глаза мои тебя не видели! И ужина сегодня не получишь.
Тётя Паша, всхлипнув, поплелась обратно. Её сгорбленная спина в дешёвом ситцевом халате выглядела такой беззащитной, такой жалкой, что у Любы внутри что-то оборвалось. Это была та самая капля. Последняя.
Сергей молчал. Он просто сидел и катал хлебный мякиш по скатерти, делая вид, что его здесь нет. Мужчине было тридцать девять лет, но сейчас перед Любой сидел испуганный мальчик, который боялся мамочку больше, чем потери уважения жены.
— Серёжа, ты ничего не хочешь сказать? — тихо спросила Люба.
— Люб, ну... мама расстроена. Сервиз дорогой. И потом, насчет переезда... может, попробуем? Ну куда им на старости лет? — он поднял на жену глаза, полные мольбы о покое. — Потерпим.
Люба встала. Стул с противным скрежетом отодвинулся по паркету.
— Нет, Серёжа. Терпеть мы не будем.
Она вышла в коридор и вернулась через минуту с плотной синей папкой. В таких папках обычно хранят скучные отчёты, но Люба знала: порядок в документах — это порядок в жизни. Кстати, многие пренебрегают этим, выбрасывая чеки и договоры, а ведь согласно Гражданскому кодексу, именно бумага зачастую является единственным щитом от людской непорядочности. Срок исковой давности по многим делам — три года, но документы на недвижимость лучше хранить вечно.
Она положила папку перед свекровью.
— Что это? — брезгливо спросила Тамара Ильинична.
— Это, Тамара Ильинична, история происхождения денег на эту квартиру.
Люба открыла папку.
— Смотрите. Вот договор купли-продажи квартиры моих родителей в Воронеже. Вот выписка из банка о переводе полной суммы на мой личный счёт за два дня до нашей с Сергеем сделки. А вот — нотариально заверенное заявление от моих мамы и папы, что эти деньги передаются мне в дар для приобретения жилья.
— И что? — свекровь нахмурилась, чувствуя подвох, но ещё не понимая масштаба катастрофы. — Вы в браке. Всё общее.
— А вот тут вы ошибаетесь, — Люба говорила чётко, как на совещании директоров. — Согласно статье 36 Семейного кодекса РФ, имущество, полученное одним из супругов во время брака в дар или в порядке наследования, а также имущество, приобретённое на личные средства, является его собственностью. Эта квартира куплена на целевые деньги моих родителей. Сергей в неё не вложил ни копейки. И ипотеки у нас не было.
Сергей перестал катать мякиш.
— Люба, ты чего? Ты хочешь сказать, что квартира... только твоя?
— Именно, Серёжа. Только моя. И я терпела твои «поиски себя» пять лет, пока я работала на двух работах, чтобы сделать здесь ремонт. Я терпела твои танчики по ночам. Но терпеть унижение слабых в моем доме я не буду.
Люба повернулась к свекрови. Та сидела пунцовая, хватая ртом воздух, как рыба, выброшенная на берег.
— Значит так. Никакого переезда не будет. Грузчиков отменяйте. И ещё... — Люба посмотрела в сторону кухни, где тихо плакала тётя Паша. — Прасковья Ивановна переезжает к нам.
— Что?! — хором выдохнули Сергей и Тамара Ильинична.
— То. Вы, Тамара Ильинична, превратили пожилого человека в рабыню. Я давно наблюдаю за этим, но сегодня вы перешли черту. У нас есть маленькая комната, бывшая детская, которую мы так и не обставили. Тётя Паша будет жить там. Спокойно, в тепле и сытости. А вы, Валерий Петрович, — Люба мягко посмотрела на свёкра, — можете приходить в гости к ней. Чай пить. Но только вы.
— Ты... ты не посмеешь! — зашипела свекровь, поднимаясь. — Сергей! Скажи ей! Ты мужик или кто?!
Сергей переводил взгляд с красного лица матери на спокойное, стальное лицо жены. Он увидел папку с документами. Увидел решимость в глазах Любы. И впервые за много лет понял, что «мамочка» здесь больше не власть.
— Мам, — голос Сергея дрогнул, но прозвучал неожиданно твёрдо. — Уходи. И не трогай тётю Пашу. Собирай вещи. Прямо сейчас.
Тамара Ильинична пошатнулась. Она искала поддержки у мужа, но Валерий Петрович вдруг расправил плечи, впервые за вечер глубоко вздохнул и, глядя в тарелку, тихо, но отчётливо произнёс:
— Давно пора, Тома. Заела ты всех. И Пашу оставь. Пусть хоть на старости лет поживёт по-человечески.
Свекровь вылетела из квартиры через десять минут, хлопнув дверью так, что посыпалась штукатурка. Она не взяла ни пирога, ни своего пальто — Валерию Петровичу пришлось бежать за ней следом с одеждой в руках.
Когда дверь закрылась, в квартире стало тихо. Лишь тиканье часов и всхлипывания с кухни нарушали тишину.
Люба вошла на кухню. Тётя Паша сидела на табуретке, прижимая к груди осколки той самой чашки с золотой каёмкой.
— Любонька, — зарыдала она, — куда же я теперь? Она же меня со свету сживёт...
— Никуда вы к ней не пойдёте, тётя Паша, — Люба присела рядом, обняла худые, дрожащие плечи и почувствовала, как по её собственным щекам текут слёзы — слёзы облегчения и ушедшего напряжения. — Вы теперь дома. И чашки эти... да Бог с ними. Завтра новые купим. Красивые. И без всяких каёмок.
Сергей стоял в дверном проёме. Он смотрел на двух женщин — сильную молодую и сломленную старую — и чувствовал жгучий стыд. Но вместе со стыдом приходило и странное чувство освобождения.
— Я чайник поставлю, — хрипло сказал он. — И с вареньем.
Люба улыбнулась сквозь слёзы. Документ лежал в папке, но настоящая сила была не в бумаге. Сила была в том, чтобы наконец-то назвать вещи своими именами и защитить тех, кто не может ответить сам.
Вечером они пили чай. Тётя Паша, впервые за долгие годы, ела бутерброд с сыром и не оглядывалась на дверь. А Люба думала о том, что квартира действительно стала общей. Только не так, как хотела свекровь. Она стала общей для тех, кто умеет любить и жалеть, а не требовать и властвовать.