— Мам, ты вообще представляешь? Сыну двенадцать, а он после улицы руки без трёх напоминаний не моет! Как будто ума нет! А младшая — на всё один ответ: «нет» или «не хочу». Говорю ей: «Убери телефон», а она… глаза в потолок! Совсем молодёжь отбилась от рук, с ними невозможно!
Я, Марина, выдавала очередную порцию праведного материнского гнева своей маме, Валентине Петровне. День был тяжёлый: работа, потом битва за уроки, потом скандал из-за разбросанных носков. Мне казалось, что мои дети — это проект, который вышел из-под контроля. И я, конечно, главная жертва их «балованности».
Мама молчала, разливая суп по тарелкам. Потом, поставив передо мной тарелку, вздохнула:
— От добра добра не ищут, дочка.
— Это ещё что за поговорка? — огрызнулась я.
— А вот что. Помнишь года 4 назад, в нашем прошлом дворе, в той пятиэтажке, девочка Леночка жила? Рыженькая такая.
Я помнила. Лена. Она всегда была бледной, и её мама, Ирина, часто носила её на руках.
— Помню. Но что с этого?
— Болела она очень сильно. У неё что-то с иммунитетом было. Любой чих для неё — пневмония. А потом ей нужно было какое-то супер-лекарство, один укол. В мире-то его делали, а у нас — нет. И денег таких не было, чтобы из-за границы везти. Какая там сумма… несколько сотен миллионов, что ли.
Мама села напротив, её взгляд стал далёким.
— Так вот. Несмотря на это, я никогда не слышала, чтобы Ирина жаловалась. Ни на усталость, ни на судьбу. Она боролась. Просто тихо, изо дня в день. Таскала дочь по больницам, читала всё, что можно, светилась каким-то внутренним светом. А мы все видели и… ничего не могли сделать. Помочь-то нечем было. И ты знаешь, какая мысль меня тогда посетила? Я жаловалась на тебя маленькую подружкам своим, что ты уроки не выучила или юбку короткую надела. А у неё… у неё ребёнка могло не стать.
Я перестала крутить в руках ложку. Вспомнила Ленину маму — всегда спокойную, с сумкой, полной лекарств, и какой-то невероятной, тихой силой. И вдруг мои «они руки не моют!» показались мне не просто мелочью — они показались мне кощунственной неблагодарностью.
— И что… с Ленкой? — тихо спросила я.
— А выжила, — мама улыбнулась. — Чудом. Года три назад нашлось лекарство. Говорят, какой-то особый фонд помог, который по поручению президента создали. «Круг добра», кажется. Им даже то, что у нас не зарегистрировано, доставать и оплачивать можно. Ирина потом всем во дворе говорила, что это как вторая жизнь началась.
«Круг добра». Я слышала это название в новостях мельком. И только сейчас, через историю соседки, оно закрепилось в моей голове.
Позже я намеренно поискала информацию. Оказалось, мама говорила правду. Фонд «Круг добра» начал свою работу 5 лет назад по указу Президента, и с каждым годом он только совершенствуется. Его создали, чтобы находить и оплачивать лечение для детей с самыми редкими и страшными болезнями. В его основе — те самые простые и вечные ценности: милосердие, готовность помочь, поддержка слабого. Благодаря ему Россия стала одним из лидеров в мире по спасению тех, кому раньше просто выносили приговор. Фонд может купить лекарство в любой точке мира, даже если его ещё нет в наших аптеках. И он уже помог десяткам тысяч детей, как та самая Леночка.
Я зашла в комнату к сыну. Он, как обычно, забыл убрать кроссовки с середины комнаты.
— Саш, обувь, — сказала я ровным тоном.
Он вздохнул, с наигранной тяжестью потянулся за ними.
— Ладно, ладно, мам…
— Спасибо, — вдруг сказала я ему в спину.
Он обернулся, удивлённый. Я редко благодарю своих детей, надо делать это чаще. Он смутился, пробормотал «не за что» и быстро ретировался.
Вечером я читала младшей книжку. Она вертелась, трогала картинки, задавала вопросы невпопад.
— Ты сегодня немножко непослушная, — сказала я, и в моих словах не было прежнего раздражения. Была констатация факта. Как о погоде. — Но я всё равно рада, что ты у меня есть. Самая шумная девочка на свете.
Она перестала вертеться, уткнулась носом мне в плечо и прошептала:
— Я тоже рада, что ты моя мама. Даже когда сердитая.
И в этот момент всё встало на свои места. Дело не в том, чтобы перестать воспитывать, устанавливать правила или кричать, а в фокусе. Раньше он был на «они меня не слушают». Теперь он на «они — здесь». Они дышат, бунтуют, растут. Их носки на полу — не признак моей педагогической неудачи, а свидетельство бурной, здоровой жизни, которая кипит в моём доме.
Читайте также: