Дверь захлопнулась с такой силой, что со стены упала фотография в рамке. Стекло звонко разбилось о паркет, рассыпавшись звёздчатым узором вокруг их улыбающихся лиц. Артём замер посреди комнаты, сжимая в руке ключи. Где-то в глубине сознания пульсировала мысль: «Это уже не просто разбитое стекло. Это метафора».
— Артём! — из спальни донёсся голос Кати, резкий, как щелчок хлыста. — Ты опять не вытер ноги? Весь коридор в грязи! Иди сюда немедленно!
Он машинально посмотрел на свои ботинки. Чистые. На полу — пара едва заметных следов от утренней росы. Лёгкий трепет, знакомый и противный, пробежал по спине. Он сделал шаг к прихожей, потом остановился. Рука с ключами сжалась сильнее, металл впился в ладонь.
— Я иду, — пробормотал он, но не сдвинулся с места.
Год назад, в этот самый день, они въехали в эту квартиру. Он нёс Катю на руках через порог, она смеялась, закинув голову, а в её глазах танцевали солнечные зайчики. Она тогда сказала: «Теперь это наше гнёздышко». Слово «наше» звучало как музыка.
Помнишь, как всё начиналось? Нет, не в самом-самом начале, а уже здесь, в этих стенах. Первые месяцы были сотканы из запаха её пирогов, смеха в ванной, разговоров до трёх ночи. Катя будила его поцелуями, приносила кофе в постель, оставляла смешные записки на холодильнике: «Ты мой герой». Он чувствовал себя тем самым героем — сильным, нужным, способным свернуть горы.
Первая трещина появилась незаметно. Мелочь. Он купил не те макароны — не «правильной» формы.
— Артём, я же тебе тысячу раз говорила, — вздохнула она тогда, держа в руках синюю пачку. — Эти развариваются. Ты вообще меня слушаешь?
Он извинился, поцеловал её в макушку, списал на усталость. Она же заботится о их общем быте. Это нормально.
Потом было «не так» повешенное полотенце в ванной. «Безвкусно» выбранная рубашка для встречи с её родителями. «Неправильно» приготовленный шашлык на пикнике с друзьями, из-за которого, по её словам, «всем было неловко». Каждое замечание было упаковано в обёртку заботы или шутки, но внутри всегда лежал осколок льда.
— Я же просто хочу, чтобы у нас всё было идеально, — говорила она, ласково поправляя ему воротник, а в глазах читалось разочарование. — Почему ты так невнимателен?
Он старался. Выучил марки макарон. Довёл до автоматизма правильную схему развешивания белья. Начал спрашивать её мнение по любому, даже самому мелкому поводу. Его мир постепенно сжимался до размеров этой квартиры, до капризов её настроения. Он ловил себя на том, что, прежде чем что-то сделать, внутренне готовится к возможной критике. Стал тише. Осторожнее.
Однажды, вернувшись с корпоратива, где его похвалили за успешный проект, он, окрылённый, рассказывал ей об этом. Катя слушала, чистя мандарин.
— Молодец, — сказала она, не глядя. — Только вот пиджак этот тебя совсем не красит. Сидит, как на вешалке. Надо будет сходить, купим тебе новый. Ты же сам не умеешь выбирать.
Воодушевление сдулось, как проколотый шарик. Он посмотрел на своё отражение в тёмном окне — ссутулившийся мужчина в нелепом пиджаке.
— Артём, ты глухой?! — Катя появилась в дверном проёме, закинув руки на бёдра. На ней был его любимый розовый халат, но сейчас он выглядел как доспехи. — Сколько можно тебя звать? Иди ужинать. Всё остывает.
Он молча прошёл на кухню. На столе стояли две тарелки с ароматным борщом, его любимым. Раньше этот запах вызывал у него чувство дома. Сейчас — лишь тягостное ожидание.
— Соль положить? — спросила Катя, садясь напротив.
— Нет, спасибо.
— Напрасно. Недосолено. Ты всегда недосаливаешь. И хлеб надо было другой купить, этот крошится. — Она взяла ложку. — Как день?
«Плохо, — хотелось сказать ему. — Потому что я с утра боюсь тебя. Потому что я проснулся и первая мысль была не „доброе утро“, а „как бы не сделать что-то не так“. Потому что я перестал узнавать себя в зеркале».
— Нормально, — сказал он.
— «Нормально», — передразнила она легонько. — Весь словарный запас. На работе ничего? Не собираются опять задерживать зарплату? А то в прошлый раз ты промолчал, и нам пришлось сидеть на одной картошке.
«На картошке сидела ты, — мрачно подумал он. — Я ел её на завтрак, обед и ужин, чтобы хватило на твои новые сапоги».
— Всё в порядке, Кать.
— Не «Кать», а «Катя». «Кать» — это деревенщина. Ты что, снова в той компьютерной игре своей сидел? Взрослый мужчина, а…
Она говорила. Он смотрел, как двигаются её губы, и слышал не слова, а фоновый шум — настойчивый, проникающий в каждую клетку. Его взгляд упал на её руки. Изящные, с аккуратным маникюром. Эти руки могли быть нежными. А могли — хлопнуть дверью, швырнуть на пол не ту книгу, указательным пальцем тыкать ему в грудь, когда она объясняла, в чём он опять не прав.
Внезапно, как вспышка, в памяти возникло лицо его отца. Вечно усталое, покорное. И лицо матери — вечно недовольное, с поджатыми губами. Он поклялся себе, что никогда не повторит их сценарий. Но вот он сидит здесь, поджав плечи, и молчит. Как отец.
— Ты меня вообще слушаешь? — голос Кати стал выше, острее.
— Слушаю, — отозвался он, поднимая глаза. И впервые за много месяцев встретился с её взглядом не украдкой, а прямо. Увидел в её карих глазах не разочарование, а что-то другое — раздражённую уверенность в своём праве на эту тираду.
— Что уставился? — она нахмурилась. — Ешь уже. И не чавкай.
Он взял ложку. Борщ был действительно чуть пресноват. Но он почувствовал не благодарность за готовку, а унизительную проверку на соответствие. Его «я», некогда цельное, было разбито на сотню мелких осколков — «невнимательный», «бестактный», «неумеха», «скучный». Она собирала эти осколки каждый день и вручала ему, чтобы он видел, кем он является на самом деле.
И в этот момент, под её пристальным взглядом, с ложкой недосоленного борща в руке, Артём вдруг понял. Очень простое и страшное.
Он не хочет так жить.
Мысль была настолько чёткой, лишённой эмоций, что от неё перехватило дыхание. Не «мне тяжело», не «она не права», а «я не хочу». Это был не крик души, а холодный, сухой вердикт, вынесенный самому себе.
— Что с тобой? — Катя заметила его странную неподвижность.
— Я… — голос сорвался. Он откашлялся, поставил ложку. Звон фарфора о стекло прозвучал оглушительно громко. — Я не хочу это есть.
В кухне повисла тишина. Катя медленно опустила свою ложку.
— То есть как это «не хочу»? Я два часа готовила!
— Я знаю. Спасибо. Но я не голоден.
Она смотрела на него, и в её взгляде промелькнуло неподдельное изумление, а за ним — тень беспокойства. Он никогда не отказывался от её еды. Никогда не перечил так открыто.
— Ты заболел? — спросила она уже другим тоном, почти прежним, заботливым.
«Вот она, ловушка, — подумал он. — Сейчас прояви слабину, и всё вернётся. Она позаботится, а ты снова будешь должен. И снова засядешь в долговую яму благодарности, из которой выползаешь только унижением».
— Нет, — сказал он твёрже. — Я не болен. Я просто не хочу.
Он встал из-за стола. Ноги были ватными, но они держали.
— Куда ты? — в её голосе снова зазвенела сталь.
— Пойду… подышу. Мне нужно подумать.
— О чём думать? Артём, садись и доедай. Не устраивай истерик.
Она назвала это истерикой. Его тихое «не хочу». В груди что-то горело. Он повернулся и пошёл в прихожую.
— Артём! Если ты сейчас выйдешь из этой квартиры, можешь не возвращаться! — крикнула она ему вслед.
Он остановился у двери, взялся за ручку. Холодная латунь. Реальная, твёрдая. За этой дверью был вечерний город, сырой апрельский воздух, свобода дышать полной грудью, не оглядываясь на её оценку. А здесь — тёплый, душный мирок, где он давно перестал быть собой.
— Ну что, серьёзно? — Катя подошла к нему вплотную. Он чувствовал её запах — духи и борщ. — Из-за какой-то тарелки супа? Ты совсем с головой не дружишь?
Раньше такое слово, брошенное ею, заставило бы его ёкнуть. Сейчас он услышал в нём только слабость. Она не знала, как ещё удержать.
— Это не из-за супа, Катя, — тихо сказал он, всё ещё глядя на дверь. — Это из-за всего.
Он повернул ручку и вышел.
Лестничная клетка встретила его гулом лифта и запахом пыли. Он спустился по ступенькам, не замечая их количества. Вышел на улицу. Холодный ветер ударил в лицо, зашуршал листьями в промозглых кустах. Он сделал глубокий вдох. Воздух пах дождём, бензином, жизнью.
Он шёл без цели, просто двигался вперёд, и с каждым шагом внутри него что-то расправлялось. Сжатая пружина души, которую он носил в себе месяцами, начала медленно, со скрипом, отпускать.
Он думал о ней. Не о сварливой Кате с кухни, а о той девушке, которая смеялась солнечными зайчиками. Куда она делась? Может, её никогда и не было? Может, это был только мираж, созданный его собственным желанием любить и быть любимым? А может, она и есть эта девушка, просто их «гнёздышко» стало клеткой для них обоих, и она, как загнанный зверь, кусала того, кто был ближе.
Но это уже не имело значения. Он понимал, что не может её спасать или исправлять. Не может больше жертвовать собой в надежде, что однажды она снова посмотрит на него без раздражения.
Он дошёл до маленького сквера, сел на холодную скамейку. В кармане завибрировал телефон. Он вынул его. На экране горело: «Катя». Рядом — сердечко, которое он поставил ей год назад. Он смотрел на это сердечко, на трясущиеся в такт вибрации руки, и чувствовал, как внутри растёт не злость, не ненависть, а огромная, всепоглощающая жалость. К ней. К себе. К этим двум людям, которые так хотели счастья и так бездарно построили ад.
Он отклонил звонок. Не из-за обиды. Ему просто нечего было сказать. Все слова уже были съедены молчанием за ужинами, выжжены взглядами, растоптаны в бесконечных бытовых перепалках.
Телефон умолк, потом снова зазвонил. Потом ещё и ещё. Он выключил его.
Тишина. Только ветер и далёкий гул машин. Он сидел и смотрел на чёрные ветви деревьев, вырисовывающиеся на фоне оранжевого от городской подсветки неба. Ему было страшно. Страшно остаться одному, страшно начинать всё с нуля, страшно увидеть в глазах друзей и родных немой вопрос: «А что случилось? Вы же такая идеальная пара!»
Но под этим страхом, глубоко-глубоко, зрела крохотная, робкая почка другого чувства. Облегчения.
Он вспомнил свой старый велосипед, заброшенный на балконе, потому что «ты что, ребёнок?». Вспомнил друзей, с которыми перестал общаться, потому что они «тебя не ценят и тянут вниз». Вспомнил, как хотел записаться на курсы испанского, но она сказала: «Зачем? Всё равно не выучишь, только деньги на ветер».
Его жизнь не принадлежала ему. Она была совместным проектом, где он играл роль неумелого подмастерья, а она — гениального, но вечно недовольного мастера.
Поднявшись со скамейки, он почувствовал онемение в ногах. Пора возвращаться. Не для того, чтобы сдаться. А для того, чтобы забрать свои вещи. И свою жизнь.
Квартира была погружена в темноту, только из-под двери спальни пробивалась узкая полоска света. Он тихо прошёл в гостиную, включил торшер. Его взгляд упал на разбитую фотографию. Он наклонился, осторожно собрал осколки стекла, вынул снимок. На нём они оба, загорелые, с мокрыми от моря волосами, обнимаются. Он смотрел на своё улыбающееся лицо и почти не узнавал того парня. Тот ещё верил, что может сделать её счастливой. Тот ещё не знал цены, которую придётся заплатить.
Он положил фотографию на стол. Это уже история.
Из спальни вышла Катя. Она была без макияжа, глаза немного опухшие. Она смотрела на него не со злостью, а с усталым недоумением.
— Ну? Надулся, нагулялся? — голос был сиплым.
— Катя, нам нужно поговорить, — сказал он спокойно. Спокойствие было куплено дорогой ценой там, на скамейке в сквере.
— О чём? О том, какой я монстр, а ты бедный забитый мальчик? — она попыталась натянуть на лицо привычную маску сарказма, но маска сползла, обнажив растерянность.
— Нет. О том, что мы не можем больше быть вместе.
Он произнёс это. Вслух. Вселенная не рухнула. Стены не содрогнулись. Только лицо Кати стало совсем белым.
— Что? — она прошептала.
— Я ухожу, Катя. Сегодня же.
Она молчала несколько секунд, словно не понимая смысла слов.
— Из-за супа? — на её губах дрогнула какая-то жалкая пародия на улыбку.
— Нет. Из-за того, что я, оставаясь здесь, перестаю себя уважать. И, наверное, перестаю уважать тебя.
— То есть я во всём виновата? Я, которая всё для тебя делала? Квартиру содержала в чистоте, готовила, заботилась! Ты без меня сгнил бы в своей общаге!
«Вот оно, — подумал он. — Счёт. Долговая расписка». Раньше этот аргумент вызывал в нём жгучий стыд. Сейчас — лишь печаль.
— Я благодарен тебе за заботу. Искренне. Но забота не должна стоить человеку чувства собственного достоинства.
— Какое достоинство? — она фыркнула, но в глазах у неё стояли слёзы. — Ты просто слабак. Не справился. Испугался ответственности. Все мужики такие!
Он не стал спорить. Прошёл в спальню, достал с антресоли старенький спортивный рюкзак и чемодан. Начал складывать вещи. Не всё подряд. Только самое необходимое и самое дорогое — книги, ноутбук, несколько фотографий из детства, подаренные отцом часы. Его движения были медленными, точными.
Катя стояла в дверях и смотрела. Её молчание было страшнее крика.
— Ты… куда? — наконец сорвалось у неё.
— Сначала в отель. Потом поищу съёмную комнату.
— А наша свадьба? Мы же подали заявление!
Он остановился, держа в руках свитер.
— Мы его отзовём.
В комнате повисла тяжёлая, звенящая тишина. Потом раздался тихий, сдавленный звук. Катя плакала. Не рыдала, а именно плакала — бесшумно, по щекам текли слёзы, и она даже не пыталась их вытирать.
Вид её слёз пронзил его острой, физической болью. Он сделал шаг к ней, инстинктивно желая обнять, утешить. Но остановился. Это было бы ложью. Жестом не любви, а жалости. А она ненавидела, когда её жалели.
— Прости, — сказал он. И это было, наверное, самое искреннее слово за весь вечер. Он просил прощения не за уход, а за всё: за то, что не смог стать тем, кем она хотела; за то, что позволил всему этому зайти так далеко; за ту боль, которую причинял ей сейчас.
Он закрыл чемодан. Щёлкнули замки. Звук финальный, как выстрел.
— Всё? — спросила она глухо.
— Почти. Ключи оставлю на тумбе. За квартиру я переведу свою часть, как обычно. Остальное… что нужно будет решить, напиши. Я отвечу.
Он взвалил рюкзак на плечо, взял чемодан. Прошёл мимо неё, не глядя. В прихожей положил связку ключей на стеклянную тумбу. Звякнули.
Он уже взялся за ручку входной двери, когда услышал сзади:
— Артём.
Он обернулся. Она стояла, прижимаясь плечом к косяку, обнимая себя за локти. Маленькая, вдруг осиротевшая.
— А ты любил меня? Хоть когда-нибудь? По-настоящему?
Он посмотрел на неё. На ту самую Катю, которая когда-то была его солнцем. И сердце сжалось от невыносимой нежности и тоски по тому, что они безвозвратно потеряли.
— Да, — ответил он тихо. — Любил. Но любви, даже самой сильной, недостаточно, чтобы жить, постоянно сверяя свою жизнь с чужим дозволением.
Он вышел. Дверь закрылась за ним с тихим щелчком, без хлопка. На лестничной клетке было темно. Он спустился вниз, вышел на улицу. Шёл с чемоданом по ночному городу, моросил дождь. Мелкие холодные капли падали на лицо, смешиваясь с чем-то солёным на губах.
Он не знал, что будет завтра. Не знал, где будет спать через неделю, как объяснит всё родителям, когда перестанет болеть грудь. Он знал только одно: впервые за долгие месяцы он делает свой собственный выбор. И этот выбор, каким бы болезненным он ни был, пах свободой. Горькой, пронзительной, пугающей, но — свободой.
А позади, в тёплой, уютной квартире, уставшей от ссор, Катя медленно сползла на пол в прихожей, рядом с осколками разбитого стекла, и тихо плакала в пустоте, которую теперь предстояло осмыслить. Им обоим. Каждому в одиночку.
Рекомендую к прочтению:
Благодарю за прочтение и добрые комментарии!