Лето в этом портовом городе любило начинаться внезапно: раскалённый ветер облизал набережную, и с утра до ночи пахло солью, мокрой верёвкой и медью старых якорей. В тот день, когда всё, казалось, должно было пойти как обычно, Марта сняла с витрины последние открытки с крикливыми чайками, поправила бирку на единственном уцелевшем из прошлогодней партии торшере, и только тогда заметила, что в тени дверного проёма стоит Дина — с нелепой маленькой дорожной сумкой, не к лицу её шумной походке.
— Ты как раз вовремя, — сказала Дина и сразу перевела взгляд внутрь, будто дом уже принадлежал ей. — У тебя в комнате прохладно?
— Зайди, — ответила Марта, хотя внутри всё оборвалось.
Дина вошла так, как умеют только те, кто всегда появляется без приглашения: уверенно, слегка сутулясь от вечной борьбы с миром, бросила сумку у шкафа, критически оглядела полки книжной лавки и мастерской, где Марта сама печатала линогравюры, шила тетради и угощала клиентов домашним лимонадом.
— Смотри-ка, — Дина нарочно громко постукивала ногтем по стеклу витрины, — у тебя тут тепло и пахнет как-то… мандаринами?
— Это жасмин. Сироп из жасмина и лайма, — сказала Марта. — Лимонады хорошо идут в жару.
— Сделаешь мне стакан? И льда побольше, а то со вчерашнего дня у меня жар. Ну ты понимаешь, — Дина морщилась, но улыбка не сходила с её ярко намалёванных губ. — Разложусь чуть-чуть, ладно? На пару ночей. Ну правда, Марточка, не выгоняй.
Марта всё ещё помнила школьную площадку, где Дина была королевой белых кроссовок и щёлкающих жвачек, а она — вечной библиотекаршей со связанным в две косы терпением. Прошли годы. Марта по-прежнему шла в своём темпе: закончила художественное училище, подрабатывала в типографии, откладывала мелочь на собственную мастерскую. Дина куда-то всё бежала, меняя адреса, спутников и телефонные чехлы, и теперь стояла тут, пахнущая дорогим лаком, не к месту в Мартином деревянном доме на улице Ковшовой, где каждое утро начиналось с скрипа лестницы и шороха газет под дверью.
— На пару ночей, — повторила Марта. — Хорошо. Только без громкой музыки. И гостей не приводи.
— Да кому они нужны, твои гости, — отмахнулась Дина. — Ах да, ты же про своих интеллигентных книголюбов. Не волнуйся. Я тише воды.
Через несколько часов она распахнула окна в комнатке на втором этаже, взвизгнула от вида на черепичные крыши, насыпала на подоконник блёсток из косметички и пустила по дому волну своего смеха. К утру блёстки пригрелись на ступенях, на коврике у входа и на краю кухонной раковины. В полдень Дина уже хихикала над сообщениями от знакомых, хотя обещала «тишину». Вечером же, когда жара, наконец, слетела с улиц, Марта услышала чужие голоса.
— Вы кто? — спросила она, встав на пороге.
— Свои, — ответил парень в майке с волной и зевнул. — Мы к Дине. Она сказала, у вас тут уютненько.
— Ди-на, — Марта закричала, — у меня лавка, не клуб.
— Да расслабься ты, — отозвалась сверху Дина. — Мы посидим. Ты же всё равно тоже тут.
Она входила в гости, как в буфет: «Пахлава? Неси. Лимонад? Два стакана. Соломка? А мне можно бесплатно, мы же с Мартой вместе дело делаем!» Что-то в этих словах каждый раз обрушивало на Марту старую школьную немоту, когда возражать, казалось, лишним. Но теперь у неё был магазин, мастерская, и на втором этаже — жизнь, построенная молча и долго.
На третий день Дина пришла на утреннюю смену, шлёпая босоножками в зале.
— Ты бы, Марта, перенесла график. Кто в восемь в лавку ходит? Нормально — к полудню. И вон того стажёра… как его… Вова? Он мордой кирпич. Скажи ему, чтоб улыбался. Клиент любит, когда бесплатно улыбаются.
— За улыбки ему платят, — сухо сказала Марта, перелистывая накладные. — И за отсутствие разговоров во время упаковки.
— Ладно, ладно, не грызи меня, — Дина подняла руки. — Кстати, я тут подумала: в субботу сбор выпускников. Давно хотела сделать сюрприз. Давай отметим у тебя. Ты же понимаешь, тебе реклама.
— У меня нет места на двадцать человек.
— Да куда там двадцать, — заискивающе протянула Дина. — Тридцать. И, пожалуйста, сделай им те… как это… шраб? Шрабы? Да-да! И канапе. Ты же умеешь, ты же у нас золотые руки. Ты ведь на своих расходах не разоришься.
— Дина, — Марта наконец отложила бумаги, — нет.
— Подумаешь до завтра, — сверкнула глазами Дина. — Не будь занудой.
Потом была ночь, в которой ржавые трубы пели жару, а в темноте скрипели кровати верхнего этажа. Марта не спала, слушала, как город успокаивается, как скользят по мостовой поздние велосипеды. Она думала о том, как просто чужой голос может переписать твой распорядок дня, переименовать твои шкафы и заставить кружку стоять не там, где ей место. Утром, поставив на плиту сироп, она услышала, как Дина шлёпает вниз босиком, и аккуратно сбросила огонь — иначе лимонная мякоть горчит.
— Ну чего ты в шесть утра раскомандовалась? — проворчала Дина, спускаясь на кухню. — Встаёшь в темноте — и все вокруг обязаны просыпаться. Сваргань мне шраб, сладкого поменьше. И лёд.
— Доброе утро, — сказала Марта и не повернулась.
Дина села на табурет и уткнулась в телефон. Лонгборды, мокрые пляжи и пафосные подписи отражались на стекле.
— Слушай, — она облизала губы, не поднимая глаз, — я, наверное, поживу у тебя подольше. Так… пока мой вопрос с квартирой не прояснится. Ну, месяц, не больше. Ты же меня знаешь: я неутомима.
Марта выключила газ.
— Нет.
— Что — нет? — Дина подняла глаза. — Ты что, правда собираешься выставить меня? Я же не чужая!
— С сегодняшнего дня ты собираешь вещи и переезжаешь, — Марта поставила перед ней высокий стакан с мятой. — Лимонад — последний. И вот счёт.
— Счёт? — Дина расплылась в удивлённой улыбке. — За что? За воздух твоих книжек? Ты меня смешишь! Я же тебе помогаю, Марта! Я тебе сторис делала, помнишь? Без меня ты б закрылась.
Марта уже видела, как Дина пишется через все мессенджеры с эмодзи и весёлым «гарантии-результат»: два десятка шаблонных публикаций, в которых мастерская казалась очередным кавер-кафе, а имя «Фонарный Свет» тонуло в хештегах «милая лавочка», «винтажная душа». Тогда Марта ночами переписывала наброски, разрезала чужое желание понравиться и оставляла своё, с осечками, но настоящее.
— Спасибо, — сказала она. — Мы в расчёте.
— Неблагодарная, — губы у Дины стали тонкими. — Я думала, ты добрая. Люди тянутся к тебе, а ты их выбрасываешь. Боги, какая же ты зануда.
— Гости — на три дня, — отрезала Марта. — Дальше они платят.
— Ах, ну да, — Дина улыбнулась уже по-другому, холодно. — Смотри, как заговорила «хозяйка». Домик купила — и сразу корона выросла? Да твой лимонад… — она взяла стакан, провела пальцем по мокрому стеклу, — сама знаешь, чем пахнет, — и одним движением вылила жидкость в раковину.
Сироп вытянулся янтарной нитью и исчез. Марта даже не вздрогнула — только взяла тряпку и медленно вытерла раковину. Когда она подняла взгляд, Дина уже стояла у двери.
— Соберу вещи за полчаса, — отрывисто бросила она.
Пустота, которая осталась после хлопка двери, оказалась такой громкой, что было слышно, как за окнами расправляет крылья птица, как гудит на рейде паром. Марта встала на табурет, сняла с верхней полки коробку с высохшими эвкалиптовыми ветками, расставила их в бутылки из-под минеральной воды — дешёвые, с милыми пузырьками в стекле. К полудню в лавку вошёл стажёр Вова, узнал всё с одного взгляда и осторожно улыбнулся.
— Сегодня особенный день?
— Можно и так сказать, — ответила Марта.
Она открыла кассу и подумала, что иногда «особенный день» — это просто день, в который ты вернул своё.
О встрече выпускников Марта вспомнила через неделю — случайно. На набережной, где сливочное небо вытекало прямо в море. Шумная компания одноклассников заметила Марту и окружила её. Сошлись. Разговор получился не о том.
— Слушай, — одна из девчонок, когда-то тихая отличница, теперь смеялась звонко, как ложки о гранёный стакан, — ты ведь знаешь, да?
— Что?
— Дина пыталась собрать деньги — по десять тысяч с каждого. Мол, для банкета у тебя: «Фонарный Свет» и все дела. И сказала, что ты в теме.
— У меня? — Марта, кажется, действительно удивилась, и это удивление её даже согрело. — Во-первых, у меня максимум двенадцать стульев. Во-вторых, я не банкетный зал. В-третьих, Дина со мной это не обсуждала. Она уже… — она поискала правильное слово, — переехала.
— Две недели как, — подсказал кто-то.
— Примерно, — согласилась Марта. — Я ничего не знаю про сборы. Но, — и тут она улыбнулась, — если хотите встретиться, приходите по одному. С каждого — по одному коктейлю. Без предоплаты.
Кто-то засмеялся. Кто-то пожимал плечами: «Да, Дина та ещё». Кто-то уже набирал сообщение в общий чат. История о тотальной «инициативе» Дины раскручивалась сама собой, как нитка из дешёвой кофты. Марта слушала не историю — шорох. Она прислушивалась к тому, как морская вода глотает каждое слово, и как вдруг… становится тихо.
Вечером Марта возвращалась домой, обогнула старый маяк, и в окне своего дома увидела ещё одно лицо: Егора, книжного поставщика, который всегда улыбался, как человек, способный подождать любую задержку по накладным. Он держал подмышкой пачку тонких сборников стихов и стеснялся своей неловкости.
— Тут… новые тиражи, — сказал он. — И та бумага, что ты просила.
— Заходи, — ответила Марта.
Они сидели в её лавке — между открытками и спонтанными подборками книг «на жару». Вова командовал в сторонке наклейками, и шума не было. Егор говорил то о том, то о сём, об очередной библиотеке, которая решила обновить фонды и не знала, с чего начать; о поэте из соседнего района, которого давно никто не печатал. Марта слушала. На столе остывали листы с линогравюрой — та самая серия «Дождь на набережной», которую она никак не доделывала. Теперь, когда в доме не оставалось чужих громких петель со смехом, живопись снова пахла тихо.
— У тебя стало как-то… просторнее, — вдруг сказал Егор.
— Я не переставляла мебель, — вздохнула Марта.
— Иногда достаточно переставить людей, — улыбнулся он. — А иногда — одного человека.
Она кивнула, не заметив, как у неё лёгкая улыбка стала серьёзной. Егор ушёл, оставив на крючке свою шляпу, а потом вернулся за ней — дважды. Вова заглянул в подсобку спросить про перекрытый канал, но внутри у Марты уже работала другая заслонка: та, что не пускает в дом чужие слова, будто письма без адреса.
Ночью Марта вытащила с верхней полки несостоявшийся список «важного»: «нанять дизайнера для логотипа», «сменить шрифт на ценниках», «научиться не зажигать лампу над лестницей после девяти». Она черкнула: «позвонить плотнику», «выбросить блёстки», «завести другую рутину».
Но это рассказ не только о том, как в тихом доме стало тише. В нём есть и то, что, может быть, покажется кинематографичным: сцена, снятая широким планом, где на рассвете пустая лестница, и на каждой ступени — маленькие серебристые блёстки, словно остатки далёкой, не очень удачной кометы. Камера на секунду задерживается на дверной ручке, которую наконец-то можно крутить самой; на стекле витрины, где теперь отпечатки её собственных пальцев; на подвеске в форме фонаря, что качается под потолком, едва заметно.
И ещё есть одна сцена — поздняя, где вечерний рынок пахнет жареной кукурузой, и мимо проходят двое. Они обсуждают чужие планы, чужие сборы денег и чужую уверенность, что кто-то другой оплатит вход им в жизнь. Марта покупает кукурузу, и трогательно смешно дует на пальцы, чтоб не обжечься. Кто-то узнаёт её и говорит: «Слушай, а твой лимонад был не такой уж плохой в прошлом году». Она улыбается. В прошлый раз он был слишком терпким, потому что она переборщила с лаймом, — теперь вкус лучше, спокойней. Она нашла пропорции, и, возможно, это и есть вся магия — не в лагерях и партиях, не в вспышках и скоростях, а в том, как много весит «нет», произнесённое вовремя.
Дина между тем, судя по общей болтовне, перебралась в другой район — туда, где всегда пахнет отёкшими от жары арбузами и бензином. Она всё так же крепко держала в руке телефон, собирала сердца, улыбки и комментарии. Однажды в городском паблике появился пост: «Неудачница-подруга выгнала меня на улицу: я помогала ей раскрутить бизнес, а она поставила меня на счётчик!» Пальцы на экранах оживились: кто-то кричал «позорище», кто-то осторожно спросил, не одолжит ли кто диван на ночь, кто-то рассказывал, как ужасно невнимательно относятся к людям владельцы маленьких лавок. Марта не ответила. Лаймы были дешевле на базаре — и она спешила за свежими.
В другой день Дина всё же заявилась — «случайно». Вошла так тихо, как будто тут кто-то умер, и вот теперь она была в чёрном. Но снизу выглядывали те же белые кроссовки.
— У тебя, конечно, мило, — сказала она. — Но запах… как у школьной училки: букеты и выключатели. И музыка тихая. Люди любят громко.
— Люди разные, — ответила Марта и улыбнулась так, что этой улыбки хватило бы на девятнадцать «извините, мы закрыты».
— Я оставила у тебя шарфик, — сказала Дина. — И… может, я не права была насчёт лимонада. Чуть-чуть. Но это не отменяет того, что ты… ну… — она снова попыталась найти слова, которыми удобно сбивать чужие доводы.
— Шарфик на верхней полке шкафа, — сказала Марта. — У входа, слева. Возьми.
Дина забрала шарф — с золотой ниткой по краю — и оглянулась на тетрадь для записей у кассы. В ней Марта рисовала маленькие символы к каждому дню: парусник — когда было много моря; марево над домами — когда в городе жара; шляпа — когда Егор оставил её второй раз. У Дины не было такой тетради. Она уходила быстро, так же как приходила.
— Удачи тебе, — сказала Марта. — И… не собирай больше деньги на чужие вечеринки.
— Я хотела как лучше, — Дина на мгновение стала той девочкой со школьной площадки, которой всё можно.
— Иногда лучше — это оставить других в покое, — сказала Марта.
Дверь закрылась. После неё снова стало слышно, как тикают настенные часы. Вова аккуратно вымыл стакан, в котором ещё минуту назад светилась янтарная полоска сиропа, и спросил, не вынести ли мусор. Марта кивнула.
Когда вскоре пришло приглашение на настоящий, не фальшивый, встречный вечер — не «выпускников», а просто тех, кто решил прийти по одному, — Марта испугалась. Но в субботу в «Фонарный Свет» заходили двое, трое, пятеро. Они сидели на табуретах, ели солёное печенье, ячменное с тмином, смеялись и всё время оглядывались на окна: будто боялись, что сейчас в дверях возникнет тонкая тень и скажет, что «всё оплачено хозяйкой». Никто не появился.
— У тебя здесь, — сказал один старый знакомый, — как в кино, где солнце на улицах и домашние лампы внутри. Не слишком светло, не слишком темно. Есть где поскучать и есть с кем поговорить.
— Вот и отлично, — ответила Марта, — так и должно быть.
Она наполнила графин водой, всыпала лёд и услышала, как на стеклянном горлышке звенят кубики — мягко, как лодки, привязанные к пирсу.
Завершим эту историю кадром: белая простыня сушится на верёвке во дворе, тянет на себя золотое солнце. В тени — стол, на котором трёхлитровая банка, полная сиропа, густо пахнущего жасмином. На крышке — корица, потому что теперь Марта добавляла чуть-чуть корицы: она нашла вкус. Внутри — лавка с полками, где разложены «Стихи о море», «Записки о забытых портовых» и её собственные открытки, где капли на стекле всегда падают под нужным углом. У входа шуршат книжные пакеты, один из них забыл Егор. Вова мажет клеем корешки новых тетрадей. И где-то далеко, за перекрёстком, кто-то рассказывает очередную историю о дружбе, в которой «хозяйка» обязательно заплатит. А здесь — нет. Здесь платит тот, кто берёт.
И тишина на лестнице — не пустая, а та самая, которую изнутри называют «свободной».
Рекомендую к прочтению:
Благодарю за прочтение и добрые комментарии!