— Да кому ты нужна в свои сорок восемь? Сиди и радуйся, что я вообще домой прихожу. У других мужики годами на диване лежат, а я всё в дом, всё в семью. Ты на себя в зеркало давно смотрела? Морщины, глаза потухшие... Кто тебя, кроме меня, терпеть будет с твоими вечными «подай-принеси»?
Эти слова Андрей сказал Надежде не сегодня. И даже не вчера. Он произнёс их год назад, вскользь, когда она робко заикнулась, что ей не хватает внимания. Тогда Надежда промолчала. Проглотила обиду, как остывшую кашу, привычно убедив себя: он прав. Он устаёт, он тянет лямку, а она... А что она? Дети выросли, разлетелись кто куда, работа не пыльная, спокойная, быт налажен до автоматизма. Грех жаловаться.
И вот сегодня — двадцать пять лет. Серебряная свадьба.
Надежда поправила салфетку на столе. Идеально белая — Андрей любит порядок. Правда, Андрея рядом нет. Очередная «сверхсрочная командировка». Объект сдают, заказчики лютуют, нельзя уехать даже ради такого дня. Надя отнеслась с пониманием. Она вообще профессионально относилась ко всему с пониманием. Это была её основная работа в браке — понимать, почему муж не в духе, почему он забыл про её день рождения, почему в выходные он предпочитает гараж, а не прогулку в парке.
— Ничего, — сказала она тишине большой трёхкомнатной квартиры. — Поздравимся по телефону. Главное, что семья есть.
Семья. Это слово было для неё спасательным кругом. Надежда панически, до дрожи в коленях боялась одиночества. Статус «замужняя» был той самой стеной, за которой можно спрятаться от косых взглядов общества и собственных страхов. Пусть стена эта давно покосилась и сквозь щели дует холодом, зато стоит. Своя.
На столе остывал чай. Она испекла его любимый пирог с капустой, по старой памяти. Хотя знала: вернётся он сытый и уставший, скажет «угу» и ляжет спать. Но ритуал есть ритуал.
Телефон ожил ровно в семь вечера. Видеосвязь.
Надежда встрепенулась, пощипала щёки, чтобы появился румянец, и нажала зелёную кнопку. На экране появилось лицо мужа. Не привычно-серое и недовольное, какое она видела последние лет десять по утрам, а странно живое. Глаза блестят, щёки розовые, улыбка... Надя даже растерялась. Она такой улыбки не видела со времён, когда они выплатили последнюю ипотеку.
— Надюша! — голос Андрея звучал бодро, даже слишком. — Ну, с датой нас! Четверть века, подумать только! Ты там как, не скучаешь?
— С праздником, Андрюш, — она улыбнулась в камеру, стараясь, чтобы морщинки вокруг глаз не казались слишком глубокими. — Жду тебя. Пирог вот испекла. Ты когда планируешь обратно?
— Ох, Надь, тут завал! — он картинно закатил глаза, но веселье из них никуда не делось. — Заказчик зверь, совещания до ночи. Я сейчас в перерыве выскочил, чтобы тебя набрать. Ты же знаешь, я бы рад приехать, но работа... Всё ради нас стараюсь.
Надежда кивала. Привычная ложь — или правда? — текла в уши, не вызывая отторжения. Так было проще. Верить проще, чем сомневаться.
— Я тебе подарок купил, — вдруг сказал он, понизив голос до заговорщицкого шёпота. — Хотел сюрприз сделать, но не утерплю. Сейчас покажу, подожди, он тут в пакете...
Андрей начал возиться с телефоном. Изображение дёрнулось, смазалось. Видимо, он хотел перехватить аппарат поудобнее, чтобы показать коробку, но пальцы соскользнули. Экран моргнул, и камера переключилась. Вместо лица мужа Надежда увидела то, что находилось перед ним.
Это был не гостиничный номер. И не безликий офис.
Камера показывала уютную, залитую тёплым светом кухню. На плите что-то шкворчало в сковородке, пуская аппетитный пар. На столе, присыпанном мукой, лежали формочки для печенья. Но главное было не это.
Посреди кухни, спиной к камере, стояла женщина. Молодая, в домашнем халатике. Она что-то напевала, помешивая еду. А рядом с ней, на высоком детском стульчике, сидел карапуз лет двух и размазывал кашу по столику.
— Андрюш, ну ты скоро там? — голос женщины был звонким, хозяйским. Не требовательным, а именно своим, домашним. — Котлеты стынут, и Тёмка капризничает, папу ждёт.
Надежда смотрела на экран, и ей казалось, что воздух в комнате вдруг стал твёрдым, как бетон. Вдохнуть не получалось. Время не просто остановилось — оно рассыпалось в пыль.
Вот, значит, какая «командировка».
Камера снова дёрнулась. Видимо, Андрей понял, что натворил. На секунду в кадр попала стена. На ней висел календарь с фотографией... Андрея. Он, эта женщина и ребёнок. Они улыбались на фоне какого-то южного пляжа. Того самого, куда он ездил «лечить спину в санаторий» прошлым летом.
Экран снова показал лицо мужа. Всю весёлость как ветром сдуло. Глаза бегали, на лбу выступила испарина. Он пытался улыбаться, но губы дрожали.
— Надя... Тут это... Ты не так поняла... — забормотал он, и этот жалкий лепет был страшнее любого крика. — Это сотрудница, мы у неё дома отчёт сводим... Ребёнок её, просто присматриваю...
— Сотрудница? — голос Надежды прозвучал чужой, скрипучий, словно немазаная дверь. — И ты у неё в котлетах отчёт сводишь? А на календаре тоже отчёт?
Андрей замолчал. Понял, что топить себя дальше бессмысленно. Выражение вины на его лице сменилось злостью — привычной, которой он всегда защищался.
— Ну и что?! — рявкнул он, и Надежда вздрогнула. — Да, живу! Да, у меня другая семья! А ты что думала? Что я всю жизнь буду с кислой миной твой борщ хлебать? Тут я живой, понимаешь? Живой! А с тобой я как в склепе!
— В склепе... — эхом повторила она.
— Да, в склепе! Ты же скучная, Надь. Предсказуемая, как трамвай. А там... Там сын у меня растёт. Наследник! А ты что? Только и знаешь, что пыль вытирать да на дачу рассаду возить.
Он говорил быстро, захлёбываясь, словно давно копил эти слова, репетировал их перед зеркалом, чтобы однажды выплюнуть ей в лицо. И каждое слово было как пощёчина. Но странное дело — боли не было.
— И давно? — только и спросила она.
— Три года, — буркнул Андрей. — Тёмке два скоро.
Три года. Три года он жил на две семьи. Приходил домой, ел её ужин, ложился в её постель, жаловался на здоровье, принимал её заботу... А потом ехал туда, где был живым и весёлым. Где были силы на ребёнка, на прогулки, на жизнь.
Надежда вспомнила, как прошлой зимой он отказался ехать к её маме, сославшись на адскую боль в пояснице. Она тогда неделю бегала вокруг него с мазями и грелками. А он, оказывается, просто берёг силы для «наследника».
— Значит, так, — голос Андрея стал жёстким. — Развод я тебе не дам. Имущество делить не будем. Живи как жила. Я буду приезжать, денег подкидывать. Тебе одной много не надо. А здесь... Здесь ребёнку нужно. Ты женщина умная, поймёшь. Ну куда ты пойдёшь? Кому ты нужна? Квартира общая, ипотеку я платил...
— Мы платили, — тихо поправила Надежда. — С моей зарплаты мы жили, а твою откладывали на погашение.
— Неважно! — отмахнулся он. — Короче, не дури. Истерики мне тут не закатывай. Я скоро приеду, поговорим нормально. Не по телефону.
Он отключился. Экран погас.
Надежда сидела в тишине. Напротив стоял остывший чай и нетронутый пирог. Серебряная свадьба. Двадцать пять лет.
Страх одиночества, ужас, который держал её рядом с ним все эти годы, вдруг поднял голову. Как же она одна? Кто кран починит? С кем словом перемолвиться вечером? Подруги все при мужьях, у детей своя жизнь... Остаться одной в пустой квартире — это казалось концом света.
Но потом она вспомнила ту кухню на экране. Тёплую, живую. И лицо той женщины. Она не выглядела испуганной. Она была уверена в своём праве на счастье. За счёт Нади.
Андрей приехал через два дня. Ввалился в квартиру по-хозяйски, бросил сумку в коридоре.
— Ну что, успокоилась? — спросил он вместо приветствия, проходя на кухню. — Есть что пожрать? С дороги устал как собака.
Он вёл себя так, словно ничего не случилось. Словно тот звонок был просто мелким недоразумением, сбоем связи. Он был уверен: Надя проглотит. Как глотала его равнодушие, его забывчивость, его холодность. Ведь ей некуда деваться. Она держится за него, как за спасательный круг.
Надежда вышла к нему. Она не готовила ужин. На плите было пусто.
— Мы разводимся, Андрей, — сказала она спокойно. Голос не дрожал. Она тренировала эту фразу перед зеркалом два дня.
Андрей замер с открытым холодильником. Медленно повернулся.
— Чего? Ты белены объелась? Какой развод? Ты хоть понимаешь, что это значит? Это суды, это раздел... Ты квартиру эту потеряешь! Я тебе её не оставлю, так и знай!
— Поделим, — кивнула Надя. — Продадим и поделим.
— Ты дура?! — заорал он, хлопая дверцей так, что звякнули магниты. — Эту квартиру?! Да мы в неё душу вложили! Ремонт, район, всё! Ты что, в конуру поедешь? В однушках жить на старости лет?
— Лучше в конуру, чем с тобой, — отрезала она.
Следующие три месяца Надежда жила как в тумане. Андрей не собирался уходить просто так. Он давил на жалость, угрожал, пытался манипулировать детьми («Мать с ума сошла, семью рушит!»). Дети, к слову, встали на сторону матери, узнав про «Тёмку», и это стало для Андрея ударом. Он-то думал, что он — патриарх, глава семьи.
Но самым страшным был не он. Самым страшным было видеть, как рушится её «гнездо». Квартира, которую она с такой любовью обустраивала, превратилась в поле битвы. Приходили риелторы, чужие люди ходили по её спальне, оценивающе щупали обои, заглядывали в шкафы. Это было физически больно. Словно с неё самой сдирали кожу.
Андрей торговался за каждую копейку. Он высчитывал стоимость дивана, требовал вернуть ему деньги за дачный насос. В этом мелочном, брызжущем слюной мужике не осталось ничего от того человека, которого она когда-то любила. Надежда смотрела на него и удивлялась: как она могла жить с ним столько лет? Как могла бояться потерять вот это?
Он пытался её запугать.
— Ты сдохнешь там одна! — шипел он, подписывая документы на продажу. — Завоешь от тоски! Никому ты не нужна, старая вешалка!
Надежда молчала. Она берегла силы.
Квартиру продали. Деньги поделили. Андрей сразу же вложился в расширение жилплощади для своей новой семьи — видимо, там тоже требовали комфорта. А Надежда купила небольшую «евродвушку» в спальном районе. Далеко от центра, дом попроще, но зато — новостройка. Чистый подъезд, новые лифты.
В этой квартире пахло ремонтом и пустотой. Здесь не было привычного запаха Андрея, его табака, его старых вещей. Здесь было гулко.
Вот оно. То, чего она боялась двадцать лет. Одиночество. Сейчас оно должно накрыть её черной волной, раздавить, заставить рыдать в подушку.
Она прислушалась к себе.
Сердце билось ровно. Руки не тряслись.
Вместо страха внутри разливалось странное, щекочущее чувство. Покой.
Никто не придёт через час и не спросит с порога: «Почему не убрано?». Никто не включит телевизор на полную громкость, когда у неё болит голова. Никто не посмотрит на неё с брезгливостью. Никто не соврёт.
Она встала, прошла на кухню. Нашла в коробке чайник, набрала воды. Включила. Шум закипающей воды показался ей самой лучшей музыкой.
Она подошла к окну. Десятый этаж. Вид на парк и огни вечернего города. Красиво. И этот вид — её. Только её.
Прошёл год.
Надежда шла по парку, вдыхая запах прелой листвы. Осень в этом году выдалась тёплая. На ней было новое пальто — светлое, маркое, какое она раньше никогда бы не купила («Андрей же скажет, что непрактично!»). Теперь она носила то, что нравилось ей.
Телефон в кармане звякнул. Сообщение.
Она достала аппарат. Номер был не записан, но она знала его наизусть. Андрей.
«Надь, привет. Как дела? Может, встретимся? Есть разговор. Тут такое дело... Нам бы увидеться».
Надежда усмехнулась. Общие знакомые доносили, что в «раю» у Андрея не всё гладко. Молодая жена оказалась не такой уж покладистой, когда дело дошло до быта. Требовала помощи с ребёнком, денег на няню, скандалила из-за его «усталости». Оказалось, что быть папой в пятьдесят лет — это тяжкий труд, а не весёлая картинка в телефоне. И «комфортные тапочки» в виде Нади, которая всё поймёт и простит, начали казаться ему недостижимой мечтой.
Он писал ей уже третий раз за месяц. Сначала «прощупывал почву», теперь вот настойчиво звал на встречу. Видимо, хотел вернуть всё как было. Думал, что она тут сидит у окна и плачет, ожидая хозяина.
Надежда посмотрела на экран.
Она вспомнила свой страх. Из-за которого она терпела его холодность, его пренебрежение, его ложь. Страх быть одной.
Сейчас, спустя год, она поняла главную вещь. Одиночество — это не когда ты одна в квартире. Одиночество — это когда ты живёшь с человеком, которому на тебя плевать. Когда ты говоришь со стеной. Когда ты обслуживаешь чужую жизнь, забывая о своей.
Вот тогда она была одинока. По-настоящему, беспросветно одинока в своей «счастливой» семье.
А сейчас... Сейчас у неё была она сама. И этого оказалось вполне достаточно.
Надежда нажала кнопку «Заблокировать». Убрала телефон в карман и пошла дальше по аллее. Впереди было ещё много дел: в выходные — театр с подругой, а потом надо бы выбрать новые шторы. Не практичные тёмные, а яркие, бирюзовые. Такие, как она всегда хотела.
Жизнь, оказывается, не заканчивается в сорок восемь. Она просто сбрасывает старую кожу, чтобы дышать полной грудью. И воздух этот был вкусным. Свободным.