— И чтобы нарезка была не как в прошлый раз, прозрачная, словно украли, а нормальная! Я всё-таки не уборщица какая-нибудь, а начальник административно-хозяйственного отдела! Мои гости привыкли к уровню. И, Галочка, проследи, чтобы стулья с пятнами убрали в подсобку. Не хватало еще, чтобы Иван Петрович из налоговой брюки испачкал. Ты меня услышала? Всё, выполняй.
Тамара Викторовна сбросила звонок и посмотрела на своё отражение в зеркале прихожей. Из зеркала на неё глядела женщина «в соку», как она сама любила говорить. Шестьдесят лет — это не возраст, это статус. На шее — массивные бусы под янтарь, на пальцах — золото, чтобы сразу было видно: человек не бедствует, человек умеет жить.
Она поправила жакет. Сегодняшний вечер должен был стать триумфом. Её юбилей. Не дома, конечно — дома празднуют только неудачники, у которых нет связей, чтобы выбить банкетный зал в ведомственной столовой за полцены. А у Тамары Викторовны связи были везде. Вся записная книжка в телефоне — это не просто номера, это ресурсы. «Лена Паспортный», «Валера Автосервис», «Зинаида Мясо». Вот это — жизнь. Вот это — фундамент.
А не то, что у её сына Серёжи.
При одной мысли о сыне губы Тамары Викторовны сжались в куриную гузку. Хороший парень, рукастый, но глупый. Пошёл в отца-покойного, царствие небесное, тоже всё «по совести» жить хотел. И где теперь та совесть? В могиле. А Тамара Викторовна здесь, руководит, решает, договаривается. И всё бы ничего, если бы Серёжа не притащил в дом эту... Любу.
— Закройщица, — фыркнула Тамара Викторовна в пустоту квартиры, надевая туфли, которые немного жали, но выглядели «богато». — Швея-мотористка. Тьфу.
Никакого полёта. Никакой перспективы. Ну о чём можно говорить с человеком, который целыми днями строчит на машинке? У неё же интересы — борщ да выкройки. А Серёже, с его-то данными, нужна была женщина-локомотив. Дочка главврача, например. Или хотя бы племянница той же Зинаиды из мясного отдела — там такие деньги крутятся, что можно было бы и свой бизнес открыть. А он выбрал «любовь». Как будто любовь можно на хлеб намазать или в банк под проценты положить.
Сегодня Тамара Викторовна решила: хватит. Юбилей — отличный повод расставить все точки над «ё». Она покажет этой Любе её истинное место. Место у плинтуса. Пусть посмотрит на уважаемых людей, пусть почувствует свою никчёмность и, может быть, сама сбежит, поджав хвост. А если не сбежит — Тамара ей поможет. У неё в рукаве был припрятан такой козырь, против которого не попрёшь.
Банкетный зал сиял чистотой — Галочка, видимо, всё-таки испугалась увольнения и надраила полы. Стол буквой «П» ломился от закусок. Конечно, икру Тамара Викторовна принесла свою, достала через «Надю Рыбнадзор», но сервировка выглядела вполне достойно.
Гости начали собираться к пяти. Тамара Викторовна встречала каждого как королева, дарующая аудиенцию.
— О, Иван Петрович! Какая честь! Проходите, садитесь вон туда, поближе ко мне, там не дует. Мариночка, свет ты мой, как там твоя дочка? Поступила? Ну, я же говорила, что звонок ректору чудеса творит. Не благодари, мы же свои люди.
Она купалась в этом внимании. Ей нравилось чувствовать себя благодетельницей, паучихой в центре огромной паутины услуг и долгов. Все эти люди пришли не потому, что безумно любили Тамару, а потому что Тамара была полезна. И она этим гордилась. Это и есть настоящий вес в обществе.
Серёжа с Любой и внуками опаздывали. Тамара Викторовна демонстративно поглядывала на часы, громко вздыхая, чтобы все видели: мать ждёт, а дети не ценят.
Наконец, дверь отворилась.
Сергей выглядел уставшим. Ну ещё бы, на стройке вкалывать — не бумажки перекладывать. Но костюм сидел хорошо, плечи широкие — красавец. Если бы ещё жену нормальную рядом...
Люба вошла следом. В простом бежевом платье. Тамара Викторовна сразу наметанным глазом оценила: самострок. Сидит идеально, ни морщинки, ткань вроде качественная, но... не бренд. Не бутик. Сразу видно — экономия. И держится как-то... слишком просто. Улыбается застенчиво, глаза опускает. Ни подачи, ни харизмы. Серая мышь.
— Ну наконец-то! — громко провозгласила Тамара Викторовна, не вставая с места. — Я уж думала, до следующего юбилея ждать придётся. Проходите, чего в дверях застыли?
Сергей подошел, поцеловал мать в щеку. От него пахло дорогим одеколоном — хоть тут Люба не сэкономила, надо же.
— С днём рождения, мам. Пробки жуткие, еле прорвались.
— Кто хочет, тот всегда вовремя приезжает, — отрезала именинница и перевела взгляд на невестку. Взгляд был такой, словно она обнаружила на скатерти таракана. — Здравствуй, Люба.
— С днём рождения, Тамара Викторовна, — тихо сказала Люба, протягивая красивый пакет. — Здоровья вам и...
— Спасибо, — Тамара Викторовна перебила её, взяла пакет двумя пальцами и, даже не заглянув внутрь, небрежно опустила его на пол рядом со стулом. — Потом посмотрю. У нас тут, знаешь ли, график. Идите, садитесь.
Она махнула рукой в самый конец стола, туда, где обычно сажают дальних родственников из деревни или случайных знакомых.
— Вон там, рядом с колонной, места есть. А то здесь у нас, — она обвела рукой ближний круг, — разговор деловой пойдёт, вам скучно будет.
Сергей нахмурился, желваки на скулах заходили ходуном. Он хотел что-то сказать, но Люба мягко коснулась его руки, остановила. Они молча прошли в конец зала. Тамара Викторовна довольно усмехнулась. Первый раунд за ней.
Застолье набирало обороты. Пили за здоровье, за успехи, за «нашего дорогого начальника». Тамара Викторовна цвела. Она то и дело вставляла истории о том, как «разрулила» сложную ситуацию, как поставила на место зарвавшегося поставщика, как помогла устроить чьего-то племянника в мэрию.
— Связи, девочки, это всё! — вещала она, поднимая бокал с шампанским. — Без связей ты букашка. Вот, посмотрите на Марину Сергеевну. Сын — адвокат! Уважаемый человек! Не то что некоторые... живут одним днём, руками работают, а головой думать не хотят.
Она выразительно посмотрела в конец стола, где Сергей кормил младшего внука салатом.
— А всё почему? — продолжала Тамара Викторовна, повышая голос. — Потому что окружение тянет вниз! Если жена — птица низкого полета, то и орёл превратится в курицу. Амбиции надо иметь! А не тряпки сшивать.
За столом повисла неловкая тишина. Гости, конечно, были «полезными людьми», но даже им стало не по себе от такой откровенности. Кто-то закашлялся, кто-то потянулся за оливье.
Люба сидела прямая, как струна. Лицо у неё стало совсем белым, но она молчала. Только пальцы крепко сжимали салфетку. Сергей отложил вилку. Он смотрел на мать тяжелым, немигающим взглядом.
— Мам, — негромко сказал он. — Может, хватит? Давай просто отпразднуем.
— А я и праздную! — всплеснула руками Тамара Викторовна. — Я правду говорю, сынок! У меня душа болит! Ты посмотри на себя! Ты мог бы начальником стройки быть, а то и свою фирму открыть! А ты всё прорабом бегаешь. Почему? Да потому что дома тебя не вдохновляют! Тебе борщи варят и носки штопают, вместо того чтобы мотивировать!
— Люба — прекрасная мать и жена, — процедил Сергей.
— "Прекрасная жена"! — передразнила Тамара Викторовна, картинно закатывая глаза. — Сережа, очнись! Двадцать первый век на дворе! Жена должна быть партнёром! Статусом! А у вас что? "Милый, я сшила тебе рубашечку"? Тьфу! Мещанство.
Она решила, что момент настал. Гости разогреты, сын уже кипит — пора добивать. Она наклонилась, достала с пола пакет, который принесла Люба, и вытряхнула содержимое прямо на стол, едва не сбив вазу с салатом.
На скатерть выпал комплект постельного белья. Темно-синий, благородный сатин, вышивка ручной работы по краю. Вещь была дорогая и красивая, это было видно даже неспециалисту. Люба шила его две недели, по ночам, когда дети спали.
— Вот! — торжествующе ткнула пальцем Тамара Викторовна. — Полюбуйтесь! Подарок на шестидесятилетие! Простыни! Я что, в богадельне живу? У меня, слава богу, турецкого текстиля полные шкафы, настоящего, фирменного! А мне несут самоделку, как бедной родственнице. Ну что за уровень, господи?
— Это элитный сатин, Тамара Викторовна, — тихо, но твёрдо сказала Люба. Голос её дрожал, но она смотрела свекрови прямо в глаза. — Я сама разрабатывала дизайн. Такого в магазине не купишь.
— В том-то и дело, что не купишь! — захохотала именинница. — Потому что в приличных магазинах такое не продают! Это уровень рынка, милочка! Рынка! Вот там тебе и место.
Сергей резко встал. Стул с противным скрежетом отъехал назад.
— Серёжа, сядь! — рявкнула Тамара Викторовна, мгновенно переключаясь с режима «светская львица» на режим «начальник». — Я ещё не закончила. Раз уж у нас такой разговор пошёл, я хочу сделать важное заявление.
Она обвела взглядом притихших гостей.
— Я женщина не вечная, — начала Тамара Викторовна патетически. — Имущество у меня есть. Квартира трёхкомнатная, дача, гараж. Всё нажито непосильным трудом и связями. И я всегда думала, что всё это достанется моему единственному сыну.
Она сделала паузу.
— Но я не хочу, чтобы моё добро пошло прахом. Чтобы в моей квартире устраивали швейный цех. Поэтому я приняла решение. Я перепишу завещание. Квартира достанется внукам. Напрямую. Но только при одном условии: распоряжаться имуществом до их совершеннолетия буду я. Никаких посредников.
Она специально выделила слово «посредников», кивнув в сторону Любы.
— А если, — голос её стал жестким, металлическим, — сын не одумается и не поймет, что семья — это статус, а не... сожительство с кем попало, то я вообще всё продам. И деньги фонду защиты кошек пожертвую. Уж лучше кошки, чем такая родня, за которую стыдно перед людьми.
Это было уже не просто хамство. Это была война. Публичная порка.
Сергей стоял, опершись руками о стол.
— Значит, стыдно? — спросил он тихо.
Сергей медленно выпрямился. Он повернулся к жене.
— Вставай, Люба. Собирай детей.
— Куда? — взвизгнула Тамара. — Я не разрешала уходить! Мы ещё торт не ели! Я его у кондитера заказывала, который мэру печёт!
Сергей подошел к матери. Близко. Она вдруг заметила, что он стал выше. Или это она сжалась?
— Мама, — сказал он отчетливо, чтобы слышал каждый. — Ты всю жизнь учила меня, что главное — это связи. Что люди делятся на полезных и бесполезных. Что всё можно купить, "порешать", договориться.
Он взял со стола комплект синего белья, который мать так небрежно швырнула. Стряхнул с него крошки. Бережно, как драгоценность, начал сворачивать.
— А Люба... — голос его дрогнул, но тут же окреп. — Люба — единственный человек, который меня любит не за то, что я могу полку прибить или денег принести. А просто так. И она, "простая швея", как ты говоришь, этот комплект неделю по ночам вышивала. Глаза ломала. Чтобы тебя порадовать. Потому что она, в отличие от тебя, людей жалеет и уважает.
— Да она тебе голову задурила! — попыталась вставить Тамара, но сын её не слушал.
— Твои связи, мама, — это пыль. Вот эти люди, — он кивнул на гостей, — они здесь, пока ты начальник. Пока ты можешь им справку достать или штраф скостить. А случись что с тобой завтра — кто стакан воды подаст? Иван Петрович? Да он даже на похороны не придёт, если погода плохая будет.
Иван Петрович поперхнулся водкой.
— А Люба пришла бы. И ухаживала бы. И терпела бы твой характер. Потому что она Человек. С большой буквы. А ты... ты просто "ресурсная женщина".
Он аккуратно положил подарок в пакет и вручил его жене.
— Квартиру свою оставь себе. Или кошкам. Или в могилу с собой забери. Нам от тебя ничего не надо. Мы сами заработаем. У меня руки есть, у Любы талант есть. Проживём. А вот как ты проживёшь — одна, в своей трёшке, среди своих "полезных людей"... это большой вопрос.
Он взял Любу за руку. Они пошли к выходу. Внуки, чувствуя напряжение взрослых, семенили следом, не оглядываясь.
— Серёжа! — крикнула Тамара Викторовна ему в спину. Голос её сорвался на визг. — Если ты сейчас уйдешь, ноги твоей больше у меня не будет! Я тебя из сердца вычеркну! Слышишь?!
Сергей остановился у дверей. Не оборачиваясь, бросил:
— Ты меня оттуда вычеркнула, когда мою жену при людях грязью полила. С днём рождения, мама.
Дверь захлопнулась.
Тамара Викторовна осталась стоять посреди зала. Грудь её бурно вздымалась. Она ждала, что кто-то из гостей поддержит её, скажет: «Ну и молодежь пошла, неблагодарная!».
Но гости молчали. В этой тишине вдруг стало слышно, как фальшиво и убого всё вокруг. Дешевые пластиковые панели на стенах, заветренные нарезки, пятно на скатерти, которое так и не оттерли. И она сама — пожилая, размалеванная женщина, которая только что своими руками разбила семью вдребезги.
— Ну... — неуверенно протянула Марина Сергеевна, подруга. — Может, выпьем? За именинницу?
Голос прозвучал жалко.
— У меня голова разболелась, — буркнул Иван Петрович, выбираясь из-за стола. — Мне пора. Дела, знаете ли. Отчётность.
— Да-да, и мне пора, — подхватила Зинаида. — Магазин закрывать надо.
Они расходились быстро, суетливо, стараясь не смотреть Тамаре в глаза. Им было неприятно. Не потому что они сочувствовали Любе, нет. Просто они увидели слабость. Акела промахнулся. «Железная леди» устроила истерику и проиграла. А со слабыми «полезные люди» дел не имеют.
Через пятнадцать минут зал опустел.
Тамара Викторовна рухнула на стул. Ноги не держали. Вокруг был разгром — грязные тарелки, скомканные салфетки, недопитые бутылки.
Она достала телефон. Привычным жестом открыла контакты. Кому позвонить? Кто пожалеет? Кто скажет, что она права?
«Надя Рыбнадзор»? Глупо.
«Валера Автосервис»? Смешно.
Она листала список. Сотни имен. И ни одного человека. Ни одного, кому можно было бы просто сказать: «Мне плохо».
Она вспомнила глаза Любы. Не злые. Испуганные, обиженные, но... живые. Люба ведь правда шила это белье. Старалась. А Тамара его — на стол, в салат...
Стыд накатил горячей волной. Жгучий, нестерпимый стыд. Не за то, что устроила скандал, а за то, что сын сказал правду. Она действительно осталась одна. И никакие связи это не исправят.
Руки дрожали, когда она набирала сообщение. Буквы прыгали перед глазами, приходилось щуриться. Гордость вопила: «Не смей! Ты мать! Пусть он ползет на коленях!». Но страх одиночества, того самого, настоящего, оказался сильнее.
«Серёжа. Не уезжайте далеко. Пожалуйста. Я была дурой. Прости меня. И перед Любой... мне нужно извиниться. Поговори со мной».
Она нажала «Отправить». И замерла, глядя на экран.
Сообщение было доставлено. Две синие галочки. Прочитано.
Секунда. Две. Минута. Телефон молчал.
Тамара Викторовна закрыла лицо руками и впервые за двадцать лет заплакала. Не картинно, не для публики, а по-бабьи, горько, размазывая тушь по щекам. Она не знала, ответит ли сын. Может быть, уже поздно. Может быть, точку невозврата она прошла ещё тогда, когда назвала невестку «посредником».
Но где-то в глубине души, под слоями лака, золота и спеси, теплилась надежда. Надежда на то, что у её сына сердце добрее, чем у его матери. И что Люба, простая швея Люба, окажется достаточно великодушной, чтобы простить глупую старую бабу, которая только сейчас поняла, что такое настоящая ценность.
Телефон тихонько дзынькнул.
Тамара боялась смотреть. Сердце колотилось где-то в горле. Она медленно убрала руки от лица и взглянула на экран.
«Мы ждем в машине на парковке. Выходи».
Тамара Викторовна всхлипнула и рассмеялась сквозь слёзы. Она схватила салфетку, судорожно стирая потеки туши. К чёрту банкет. К чёрту торт от мэра.
На парковке ждала семья. Не «ресурсы», не «связи», а семья. И, кажется, это было единственное, что ей действительно удалось «добыть» в этой жизни. Пусть и с таким опозданием.