Литературная критика
***
И лунный диск уже и спел, и сочен,
И всё пространство выгоревшей ночи
Заполнил ворох шёлковой реки.
Земля и небо так же далеки.
И меж дождей так яростно гуляет
Седая вспышка, думая о рае,
И в бесконечности её цветов
Влюбиться каждый был уже готов.
Но грозным студнем прозябает время
И к полночи лоснятся блики лун.
И кто-то мёртвый, всё же в это веря,
Играет томно свой живой ноктюрн.
Но бал другой под ржавчиной небесной,
В припляску с величием тишины,
Танцует рвано в бликах всё ж не бес, но
Одетый будто бы в наличие вины.
И нет сомнений, буря привыкает
К тому, что небо держится на сваях,
К тому, что время выгорает воском
И чья-то вера собирает войско,
Лишь для того, чтобы пролить рассветы
И тайны тьмы обманчивой изведать,
Изгнать нечистое из бликов лун чужих.
И лунный диск уже пропел свой стих.
Стихи Ильи Вакулина завораживают. Да, они совсем не просты для понимания, их замысловатость порой достигает уровня неразрешимой загадки, а глубина переживания требует от читателя недюжинной внутренней силы, но изысканность и благородная утонченность строк превращает каждого, кто слышал или читал стихи Ильи, в самого верного поклонника его поэзии. Сразу и навсегда.
Стихотворение, которое Илья выбрал для анализа, лучше всего, мне кажется, вписывается в жанр философско-мистической лирики. Это не просто описание ночного пейзажа, это размышление о времени, вечности, вере, иллюзии и реальности.
Довольно сложно мне было определить направление, к которому близко это стихотворение, но почитав разные источники, я в итоге пришла к выводу, что оно стоит на стыке символизма (лунный диск, река времени, седая вспышка) и акмеизма (точность, строгая материальность, предметность, даже в описании абстрактных понятий: грозным студнем, выгорает воском, лоснятся блики).
С технической стороны стихотворение состоит из 6 катренов (четверостиший). Рифма в первых двух смежная (ААББ), в третьем и четвертом перекрестная (АБАБ), в последних двух снова смежная (ААББ); мужская и женская чередуются то попарно, то перекрестно.
Количество слогов меняется, чаще в строке 10-11, но иногда и 12 слогов. Размер так же меняется в каждой строфе, но в основном это ямб (двухсложник с ударением на втором слоге), от трехстопного до пятистопного, в начале и середине строки, и трехсложный амфибрахий или анапест в конце. Почти в каждой строке присутствует одно- или двухсложный пиррихий – безударные слоги.
Именно обилие пиррихиев придает стихотворению тягучесть, плавность, нейтрализует маршевый ямбический ритм. Это эффектный поэтический прием, он придает стихотворению интонацию задумчивости, размышления. Пиррихии в этом стихотворении – разгадка его гипнотической, медитативной атмосферы.
Автор говорит о вещах запредельных, призрачных (бал другой, седая вспышка, мертвый играет). Четкий, энергичный ритм ямба разрушил бы эту иллюзию, сделал бы описания слишком предметными и грубыми. Пиррихий создает некоторую размытость, как контуры в лунном свете.
Вообще стихотворение – настоящая сокровищница богатых метафор и других ярких выразительных средств. Сочный и спелый лунный диск, шелковая река, седая вспышка, яростно гуляющая меж дождей, вера, собирающая войско, и многое другое, не менее красочное.
Здесь есть оксюмороны (грозный студень, кто-то мертвый играет живой ноктюрн), анафора (к тому, что небо/ к тому, что время), множество аллитераций (л, н, с, з, ш, ж, дж, ч , р), изящные рифмы (небесной - не бес, но; лун – ноктюрн). Все вместе создает таинственную атмосферу мистической лунной ночи.
«Ворох шёлковой реки» — метафора лунной дорожки или самого течения времени. Слово «ворох» придает образу объем и мягкую хаотичность, а «шёлковая» – тактильную гладкость и ценность. Мощнейшая метафора «грозным студнем прозябает время». Время не просто течет, оно студенисто, вязко, в этой его вязкости и прозябании таится угроза, ведь оно медленно, но неуклонно убивает каждого.
Благодаря множеству олицетворений («пространство... заполнил, «вспышка... гуляет, думая», «буря привыкает», «вера собирает войско»), весь волшебный ночной («подлунный») мир как будто оживает, становится действующим лицом некой непостижимой и неизбежной драмы.
Оригинальные эпитеты (выгоревшей ночи, живой ноктюрн, ржавчиной небесной, обманчивой тьмы и т.п) не только украшают стихотворение, они несут огромную смысловую нагрузку, создавая уникальную чувственную палитру, полную цвета, запахов и звуков.
И все это изобилие существует не ради красивости самой по себе, здесь каждый штрих участвует в создании грандиозной общей картины – волшебная, полная тайны, фантастически волнующая ночь. Даже образы распада ("ржавчина", "студень") подаются не резко, а как часть этой медленной, текучей ночи.
Как и все стихи Ильи Вакулина, это стихотворение для вдумчивого, многократного чтения. Оно требует от читателя соучастия, готовности погрузиться в его причудливую, тревожную и прекрасную вселенную, где даже увядание и «наличие вины» обладают загадочной, но неоспоримой поэзией. Это признак высокого искусства –когда форма и содержание сплавлены в единое, уникальное высказывание.