Удивительный рассказ по интригующей истории, которая произошла с Андреем С. Но сначала, короткое сообщение.
Друзья, сейчас на платформе в месяц начисляют, чуть более 4 тысяч. Если вы можете оказать финансовую помощь, отправьте донат через красную кнопку со словом «ПОДДЕРЖАТЬ».
В середине семидесятых, когда в стране советов, казалось, всё было разложено по полочкам научного атеизма, оставались ещё закоулки, где свет этого учения не был таким явным. Глухие деревни под Ленинградом, затерянные среди болот и лесов, были такими закоулками. Туда, в одну старую деревню, что в Волховском районе, мы и прикатили на душном междугородном автобусе летом 1975-го. Мне было пятнадцать, и я свято верил в то, что нам объясняли старшие товарищи-комсорги: ни Бога, ни чёрта, ни деревенской магии не существует. Всё это — пережитки мрачного прошлого. Но, как вскоре выяснилось, и они, и я ошибались.
Нас было трое: я, мой друг Стёпка, и наш одноклассник Витька. Стёпка бывал в это деревне раньше — его сюда неоднократно привозили родители на выходные к деду с бабой. Он любил это место за абсолютную, немыслимую для города свободу: можно было бродить куда угодно, хоть до утра, хоть до самого болота, рыбачить, собирать грибы, ночевать на сеновале, и есть немытые ягоды прямо с куста. Для нас, городских пацанов, это было настоящим приключением.
Деревня встретила нас тишиной, пахнущей дымом, навозом и разнотравьем. И одним именем, которое висело в воздухе, как тяжёлая атмосфера перед грозой — Агафья.
Стёпка показал нам её дом вечером второго дня. Последняя изба на краю деревни, где улица терялась в сыром ольшанике. Дом был серым, низким, будто вросшим в землю. Но наш любопытный взгляд зацепился не за него, а за то, что росло в саде-огороде. Грушевое дерево. Оно не вписывалось в пейзаж. В тех краях груши если и росли, то чахлые, с мелкими, терпкими плодами. Это же было могучее, с раскидистой кроной, усыпанное крупными плодами даже в начале августа. Груши висели, как фонарики — огромные, будто выточенные из тёплого янтаря с алым румянцем. Они светились неестественным, притягательным светом.
Пока мы, затаившись у покосившегося забора за большими кустами лопуха, разглядывали диковинное дерево, к нам подкрался местный пацанёнок, лет двенадцати. Загорелый, в рваной майке, он смотрел на нас не с детским любопытством, а со смесью страха и презрения.
— Вы чего здесь торчите? — прошипел он, оглядываясь. — Проходите мимо, чего уставились.
— Да так, дерево интересное, — брякнул Витька.
Пацан поёжился, будто его пробил озноб.
— Это Агафкино. Вам туда не надо. Совсем. Она вас… увидит.
— И что? — фыркнул я.
— Она местная ведьма, — мальчишка произнёс это без тени сомнения, как констатацию факта вроде «дождь идёт». — У неё всё не так. И груши эти… они не для нас. Лучше уходите, а то всё плохо кончится.
Он шмыгнул в кусты и исчез, оставив нас в неприятном, звенящем молчании. Но юношеская бравада взяла верх. Ведьм - не бывает. Это же смешно.
Старуху Агафью мы увидели чуть позже. Она вышла из калитки, и мы снова замерли. Высокая, сухая, с прямой спиной. Она не пошла по улице. Она медленно обошла свой участок по периметру. Остановилась у каждого столба старого забора, положила на него ладонь, склонила голову и что-то шептала, беззвучно шевеля губами. Казалось, она не касается дерева, а проверяет его пульс или отдаёт ему тихий приказ. Лицо её было каменным, изрезанным морщинами. Глаза, маленькие и глубоко посаженные, скользнули в нашу сторону. В этот миг лопух у моего лица будто поник, а в воздухе запахло холодной золой. Она развернулась и скрылась в доме.
Позже, сидя за столом у Стёпкиных деда с бабкой, мы выпытывали у них про Агафью. Дед, фронтовик, попыхивая трубкой, кратко сказал:
— Бабка она странная, живёт одна. И всё. Нечего сплетничать.
Но баба Нюра, наливая нам молока, не выдержала. Опустив голос, она зашептала:
— Странная, говоришь… Уж больно странная. Она, милые, не простая, магией владеет. К ней ночью ходят. Не наши люди. Со стороны. А вот скот и живность её участок стороной обходят, собаки не лают, когда она мимо идёт, а воют в голос, да в землю носом тычутся. Давно было, мужик один, пьяный, полез через её плетень кое-что стащить — так наутро весь в волдырях ходил, будто крапивой исхлёстанный. А груши-то те… — тут голос её стал еле слышным, — они и правда не для нашей души. Говорят, она их по ночам поливает не водой. И растут они не от солнца. Сунься к ней кто чужой — она посмотрит, и человек потом не то заболеть может, не то удачу навсегда потерять. Один деревенский, Петька - юродивый, выпрашивал у нее груш, так она на него так глянула — он потом месяц слова выговорить не мог, мычал, как телёнок… Еле отошёл. Слухов о ней ходит множество. Ведьма она.
Стёпкин дед, выпустив струйку дыма, отмахнулся от слов супруги:
- Да не слушайте вы её, это всё бабьи бредни.
Мы ничего не сказали, но в душе смеялись. Деревенская темнота и невежество. Никакой магии — просто вредная, жадная старуха со странным деревом. А груши… они просто очень красивые. И очень хотелось их попробовать. Желание стало навязчивым, острым, как жажда. А после того как дед тайком, хитро подмигнув, угостил нас рябиновой наливкой, интерес переродился в дерзкую, пьяную авантюру. Желание сорвать те груши, бросить вызов этой тёмной репутации, стало нестерпимым. «Да что она сделает? Старая карга! Нарвём груш — и наутро будем героями!» — горячились мы.
Была глухая, тёмная, как смола, ночь. Луну прятали густые облака. План был прост. Мы, как герои-диверсанты, прокрались по задворкам. Её огород не был огорожен высоким забором — будто сама уверенность в неприкосновенности служила защитой. Воздух был густым и сладким, пахнущим перезрелыми ягодами и той самой, манящей грушей.
Дерево в темноте казалось исполинским, черным идолом, упёршимся в небо. Нижние ветви, начинались невероятно высоко. Витёк, самый ловкий, полез первым, мы подсадили его. Потом, цепляясь за шершавую кору, попытался залезть я. Руки скользили, сердце колотилось от восторга и страха. Я ухватился за толстый сук, и пальцы нащупали гладкий, тёплый бочок плода. Восторг затмил всё. Вот он!
И в этот момент с верхних, непроглядно тёмных ветвей, раздалось шипение. Не кошачье — более низкое, хриплое, полное такой злобы, что кровь стынет в жилах даже сейчас, спустя десятилетия.
И тут же сверху на нас набросилась кошка. Но какая кошка! Очень крупная, с вылезшей шерстью и глазами, светящимися тусклым жёлтым светом. Она не мяукала. Она выла, вопила — коротко, отрывисто.
Паника была мгновенной и абсолютной. Чудовище метались по ветвям с неестественной, пугающей скоростью, будто не подчиняясь гравитации. Острые, как иглы, когти впивались в руки, в ноги, рвали одежду. Мы орали, отмахивались, теряя равновесие. Мир сузился до клубка боли, тьмы, жуткого воя.
И тут Стёпка, обезумев от страха и ярости, сорвал с ветки тяжёлую грушу и со всей дури швырнул её в морду бешеной твари. Раздался глухой, костяной удар. Кошка издала звук, который невозможно забыть — не кошачий, а именно человеческий, полный боли и удивления. Она свалилась с ветки, но падение её было неестественно тяжёлым. Она шлёпнулась на землю отчётливо, как мешок с песком. Потом поднялась и пошла, качаясь, занося лапы в стороны, точно пьяный человек, пытающийся удержать равновесие. И скрылась в темноте.
Мы не помнили, как выскочили с этого сада-огорода и бежали. В доме Стёпкиных дедов мы отдышались, рассматривая царапины, которые болели необычно — жгли и ныли. Бабка Нюра, увидев нас, только ахнула и перекрестилась.
А утром случилось то, что перевернуло всё. Баба Нюра влетела в дом, бледная как полотно:
— Агафью-то! В больницу увезли! Ночью, сказывают, упала, головой об косяк ударилась! Сотрясение, да фингал на пол-лица — весь глаз заплыл!
Тишина повисла гробовая. Мы переглянулись. В голове стучало: груша… удар… жуткий звук… пьяная походка кошки… И фингал на пол-лица у Агафьи.
Бабка Нюра посмотрела на наши бледные, исцарапанные физиономии, и всё поняла без слов. Её рука дрогнула, когда она перекрестилась снова.
«Дурачье вы, дурачье… — простонала она. Потом встала, собравшись: — Каяться надо ехать. Мне теперь за вас отдуваться».
Она ездила в райцентр, в больницу, носила передачи, просила прощения. Что происходило в той палате, мы не знали. Бабка Нюра отказывалась говорить, только крестилась, и в её глазах стоял такой леденящий ужас, что расспрашивать не появлялось желание.
Я по-прежнему говорил себе, что это просто совпадение. Дикая кошка. Неуклюжая старуха. Но рациональное объяснение теперь повисало в воздухе хлипкой, беспомощной конструкцией. Оно не могло разогнать холодок у основания черепа, который возникал каждый раз при воспоминании о жёлтых глазах и звуке удара спелой груши о кость.
Я больше не бывал в этой деревне. Но иногда, когда вижу груши на рынке, меня передёргивает. Я по-прежнему не верю в ведьм. Но я верю в то, что есть места, где земля помнит древние, тёмные договоры. И есть вещи, которые лучше не трогать. Особенно если они светятся в темноте неестественным, манящим светом, будто обещая на вкус не сладость, а совсем другую, страшную правду.
Рекомендую прочитать следующий рассказы: 1)«Цыганская месть-проклятие» 2)«Древняя ведьма, или Невозможное наяву»
Написал Евгений Павлов-Сибиряк, автор книг 1)-Шок и трепет в таёжной глуши. 2) Преодолевая страх, 3)Невероятная мистика. Приобрести книги со скидкой 10 % вы можете -ЗДЕСЬ и ЗДЕСЬ. Послушайте рассказы -ЗДЕСЬ и ЗДЕСЬ