Я замужем уже несколько лет, но до сих пор помню свою первую годовщину, как занозу под кожей. Мы тогда еще жили в съёмной однушке, на кухне пахло пережаренным луком и дешевым кофе из пакетика, за окном висела серая осенняя морось. Я крутилась у стола, накрывала на двоих, мечтала хоть вечером не думать о работе.
И тут в дверь позвонили. Свекровь вошла, как хозяйка квартиры: каблуки постукивают по линолеуму, с шеи не снимает яркий шарф, будто боится потерять важность, даже когда разувается. Посмотрела на наш стол, на дешёвое шампанское, на салат в стеклянной миске, и улыбнулась мне так, будто делала одолжение.
— Ну, с годовщиной, — сказала. — Теперь у вас семейная традиция должна быть.
Я улыбнулась в ответ, протягивая ей тарелку с горячей картошкой:
— Какая?
Она села, вздохнула демонстративно:
— На каждый праздник мама должна получать дорогой подарок. За счёт невестки. Сын и так в семью вкладывается, он мужчина, ему о большом думать надо. А ты… ты же женщина, твоё дело — внимание, забота. Посмотрим, как ты уважать старших умеешь.
Тогда я ещё засмеялась неуверенно, подумала, что это шутка. Но через несколько месяцев, на её юбилей, я уже стояла у прилавка ювелирного магазина, перебирая взглядом цепочки, и щёки у меня горели от стыда. Я выбрала самую тонкую золотую, всё равно она стоила почти мою месячную премию. Вечерами брала дополнительные смены, сидела над бумажками до поздней ночи, глаза резало от настольной лампы.
Свекровь, получив украшение, поднесла цепочку к шее, посмотрела на себя в зеркало и презрительно сморщила нос:
— Ну… сойдёт, — бросила. — Для начала. Дальше, надеюсь, будет приличнее.
Потом было Восьмое марта. Мы с мужем мечтали хотя бы на дачу выбраться, подышать соснами, но свекровь заранее позвонила:
— На женский праздник я заслужила море. Не могу же я всю жизнь в вашей грязной сырости торчать. Купите мне путёвку, я не привередничаю, пусть будет самое обычное, без излишков.
Обычное море для неё оказалось таким, что я месяцами добиралась домой последней: подработка в выходные, глаза слипаются в троллейбусе, пальто пахнет чужой шаурмой и мокрой одеждой. Я платила за её солнечные закаты, пока сама шла по заснеженному тротуару в старых ботинках, в которых протекала каждая лужа.
К Новому году она захотела новый телевизор. С большим экраном, чтобы ей, бедной, зрение не портить. Про наш старенький, с полосами по экрану, она сказала при всех:
— Я, может, и скромная, но не настолько, чтобы на этом старье смотреть.
Я протирала на кухне раковину, слушала её голос сквозь тонкую стенку и сжимала губы. Муж заходил ко мне, приобнимал за плечи:
— Потерпи. Маме приятно. Она же одна, кроме меня никого. Ты добрая, тебе несложно.
Мне было сложно. Я выросла в коммуналке, где на праздники дарили носки и мыло, а мама говорила: «Главное — внимание». Я с детства привыкла донашивать чужие куртки и отвечать: «Спасибо, мне и так хорошо». Сказать «нет» казалось чем-то постыдным, почти неприличным. Как будто я становилась жадной и неблагодарной.
Свекровь это чувствовала. Она любила повторять при родне:
— Подарки — это проверка уважения. Кто уважает, тот не экономит. А кто считает копейки — тому и в жизни копейки.
Я слушала и опускала глаза, стыд обжигал изнутри. Я же действительно считала копейки.
Когда у нас с мужем разговоры о ребёнке стали не просто мечтой, а чем-то конкретным, я впервые задумалась о будущем по-настоящему. Мы стали откладывать на своё жильё, по чуть-чуть, крошечными суммами. Я складывала их в конверт, прятала в шкаф за стопку полотенец, и каждый раз, открывая дверцу, ловила сладкое чувство: вот, у нас тоже что-то получится.
И как раз тогда на работе сократили часть часов. Зарплата уменьшилась, премию отменили, начальник только развёл руками:
— Сам понимаешь, времена сложные.
Я шла домой по промозглому ветру, слушала влажный шорох шин по лужам и думала, как скажу мужу. Пока поднималась по тёмной лестнице, где воняло кошачьей мочой и сыростью, перебирала в голове слова.
Но вечером свекровь позвонила раньше меня.
— У меня скоро большой юбилей, — произнесла она торжественно. — Я жду наконец-то приличный подарок. Или поездку за границу, или хотя бы новый хороший телефон. Не стыдно же вам, молодым, порадовать мать? Я уже всем сказала, что вы не поскупитесь.
Когда я положила трубку, рука дрожала так, что экран телефона чуть не выскользнул. Муж сидел на диване, щёлкал пультом по нашему старому телевизору, где картинка прыгала.
— Я не потяну, — выдохнула я вместо приветствия. — У меня теперь меньше платят. Мы откладываем на своё жильё. Я не могу купить ей поездку за границу. И телефон хороший не смогу.
Он вздрогнул, как от пощечины, поморщился:
— Ты же знаешь, как она устроена. Если не получит, устроит такой скандал… Мне же потом слушать. Давай… давай пока тронем наши накопления. Немного. Ты потом восполнишь, найдёшь ещё подработку. Зато дома спокойно будет.
Слово «накопления» в его устах прозвучало так, будто речь шла о чьих-то лишних мелочах в кармане. А я ночью гладила эти конверты ладонью, как живое.
Я промолчала. Согласие во мне поднялось не как воля, а как привычка. Привычка уступать, жертвовать собой, лишь бы никого не обидеть.
Но даже это оказалось не так просто. На работе задержали деньги, премию отменили окончательно. Я сидела на кухне при жёлтом свете лампы, раскладывала мелкие купюры по столу, считала вслух, шёпотом. От холодильника тянуло холодом и старой капустой, в раковине звенела капающая вода. До нужной суммы не хватало приличного куска, а свекровь тем временем звонила всё чаще.
— У нас в отделе у всех дети помогают, — жаловалась она нарочно громко, зная, что я слышу. — Купили мамам украшения, путёвки, технику. Никто не экономит на родителях, только мои молодые копейки считают. В наше время за свекровями ухаживали, а не выгадывали.
Я пыталась искать выход. Предложила мужу:
— Давай сделаем ей скромный подарок. Может, хороший плед, тёплые ботинки, что-то нужное. Или скинемся всем: ты, я, твоя тётя, сестра. Ей будет не обидно, зато не разоримся.
Мы сидели за столом, чай в кружках уже остыл, на подоконнике догорал день, окрашивая стекло в серо-розовый цвет. Муж сжал ладонью виски:
— Ты не понимаешь. Для неё это будет оскорбление. Ты же знаешь. Мне проще один раз перетерпеть.
Я и свекровье позвонила сама, осторожно:
— Может, мы подумаем о рассрочке на телефон? Часть сейчас, часть потом? Или выберем модель попроще, но всё равно хорошую…
Она не дала договорить:
— Не унижай меня, пожалуйста. Я всю жизнь горбатилась, доросла до приличного уровня, чтобы теперь меня какими-то копейками позорили? Лучше ничего не дарите, чем вот это вот.
Я стояла у окна, слушала гудки, после того как она бросила трубку. На улице орали дети, во дворе кто-то стукнул дверью машины, в соседней квартире за стеной включили музыку. А у меня в груди было так тихо, будто там выжгли всё.
Перелом случился неожиданно. Я пришла к свекрови забрать у неё какие-то документы, она оставила меня в комнате и ушла на кухню. Дверь была прикрыта неплотно, и когда зазвонил её телефон, я непроизвольно услышала каждое слово.
— Да, да, — смеялась она в трубку. — Моя невестка? Да это не женщина, а кошелёк без характера. Скажешь ей — купи, она купит. Поворачивается, из кожи вон лезет, лишь бы хорошей казаться. На таких удобно жить.
Я застыла посреди комнаты. В нос ударил запах её духов, смешанный с жареной курицей из кухни, и меня внезапно замутило. «Кошелёк без характера». Не «дочка», не «помощница», а просто удобный мешочек с деньгами. Тёплое, мягкое, покорное.
В тот вечер я поехала к своей маме. В старую пятиэтажку, где на лестнице всё тот же облупленный зелёный подъезд, запах вареной картошки и стирального порошка. Мама открыла в своём заштопанном халате, обняла меня, я уткнулась носом ей в плечо — пахло мылом и чем-то родным, тёплым.
Я рассказала всё. Про цепочку, море, телевизор. Про её новые требования. Про то, как мы хотели откладывать на своё жильё, а теперь я снова считаю копейки. Мама слушала молча, только морщинки у глаз углублялись.
Я ждала, что она будет ругать свекровь, мужа, кого угодно. Но она спросила очень тихо:
— А зачем ты сама так с собой делаешь?
Я даже не сразу поняла.
— В смысле — я?
— В прямом, — она села напротив, положила ладони на стол. — Ты же взрослая. Ты можешь сказать «нет». Ты можешь не покупать. Ты же не вещь. Почему ты ведёшь себя, как вещь?
Её слова легли на душу тяжело и холодно, как мокрый камень. Я шла домой по вечернему городу и повторяла: «Почему я так с собой делаю?» Снег под ногами скрипел, редкие прохожие шли, уткнувшись в телефоны, окна чужих квартир светились жёлтым светом. Там, наверное, люди просто пьют чай и смеются. А я считаю, сколько смогу прожить, если останусь одна.
Дома, пока муж мылся в ванной, я открыла шкаф, вытащила из папки свои документы. Паспорт, диплом, трудовую. Разложила их на столе, как будто примеряла на себя новую жизнь. Сколько я зарабатываю одна? Хватит ли, чтобы снять хоть комнату, если что? Где работу дополнительно найти? Я не планировала уход прямо завтра, я просто впервые за все эти годы допустила мысль, что могу жить и без постоянного «потерпи».
Свекровь тем временем усиливала нажим. Звонила мужу при мне, делая вид, что меня нет:
— Если она мне устроит такое, что я на юбилей без приличного подарка останусь, я тебе глаза открою. Посмотришь тогда на настоящую жадность своей жены. У нас в роду такого не было.
Мне хотелось кричать, что в её роду не было и такого унижения, как она устроила мне. Но я молчала, стискивала чайную ложку до белых костяшек.
Однажды на работе, за обедом, я обронила шутку. Коллега, Лена, спросила:
— Ну что, придумала, что подаришь свекрови?
Я усмехнулась, ковыряя вилкой пресную гречку:
— Знаешь, если бы можно было, я бы купила ей билет на электричку в её родной город. В один конец. Пусть там живёт, раз тут всё не устраивает.
Лена расхохоталась, подумала, что это просто злое остроумие. А я сама испугалась своих слов. Они прозвучали слишком честно, слишком громко даже для шутки. И одновременно внутри что-то шевельнулось, расправило крылья. Как будто я, впервые за долгое время, позволила себе представить, что могу не только отдавать, но и выбирать.
Кульминация случилась в серый, промозглый день. Свекровь приехала к нам «на минутку» и устроила допрос. Села за стол, сложила руки на груди:
— Ну, рассказывай. Сколько ты сейчас получаешь? Сколько откладываете? На что тратишь? Не на свои ли тряпки? Я, между прочим, хочу быть уверенной, что мои подарки тебе не в тягость.
Она произнесла это с такой издевкой, что у меня запульсировало в висках. Муж сидел рядом, уткнувшись в телефон, делая вид, что его это не касается. Я отвечала односложно, чувствуя, как с каждым её вопросом меня будто раздевают донага при чужих людях.
Когда за ней закрылась дверь, в квартире повисла вязкая тишина. Я прошла на кухню, прислонилась лбом к холодному стеклу. Во дворе звякнула подъездная дверь, где-то вдали протяжно просигналила электричка, звук донёсся еле слышно, но отчётливо.
Я вдруг поняла, что если не сделаю что-то сейчас, то уже никогда. Не будет ни ребёнка, ни своего угла, только вечный страх её недовольства.
Я села за стол, открыла ноутбук, пальцы дрожали. В поиске набрала «расписание электричек», нашла страницу железной дороги. Щёлкала по строчкам, пока не выскочило знакомое название её родного провинциального городка, того самого, куда она с презрением отказывалась ездить к старшей сестре.
Рейс туда шёл рано утром. Я выбрала билет в один конец. Впервые в жизни нажала кнопку подтверждения не из страха, а из какой-то отчаянной ясности. Принтер пощёлкал, выплёвывая белый лист. Шуршание бумаги казалось оглушительным.
Я взяла распечатку в руки. На тонкой, почти прозрачной бумаге были напечатаны место отправления, время, её город. Билет на электричку. В один конец.
Я сидела с этим листком, как с бомбой на ладонях. Понимала, что этот «подарок» может стать концом моего брака. Или концом того многолетнего рабства, в котором я сама себя держала. И между этими двумя концами вдруг показалась узкая тропинка, по которой я ещё могла пройти сама, на своих ногах.
Билет я спрятала в ящик с кухонными полотенцами. Между старой льняной тряпкой с выцветшими васильками и новенькой, ещё шуршащей. Каждый раз, когда открывала ящик за ложкой или вилкой, краем глаза видела уголок белой бумаги и вздрагивала, словно от прикосновения к оголённому проводу.
До юбилея оставалось всего несколько дней. Квартира наполнилась вязким, липким ожиданием, как запах вчерашней жареной рыбы, который никак не выветривается. Муж ходил мрачный, отводил глаза. Свекровь звонила ему по нескольку раз в день, и он, как школьник, выходил в коридор, шептал в трубку:
— Да, мам… Да, выбираем… Нет, она не жадная, просто… Ладно, я поговорю.
Потом возвращался, делал вид, что ничего не произошло, но голос уже был колючим:
— Ну что, ты посмотрела ещё варианты? Мамина подруга, между прочим, вчера получила на юбилей украшение с крупным камнем. Ты хочешь, чтобы моя мать выглядела беднее?
Я раскладывала перед собой на столе рекламные листки из магазинов, чертила ручкой кружочки вокруг дорогих колец и браслетов — как будто действительно выбирала. На самом деле просто делала вид, что считаю, прикидываю. Чужие блестящие безделушки с фотографий смотрели на меня пустыми глазами и напоминали мне все те годы, когда я покупала подобное за свои деньги, стискивая в кулаке расчётный листок.
— Я больше не могу тратить такие суммы, — тихо говорила я, чувствуя, как горло сжимается. — Мы сами живём от аванса до получки. Я до сих пор отдаю долги за ваши прошлые праздники.
Он махал рукой:
— Да не делай ты из пустяка трагедию. Один роскошный подарок за все годы! Неужели жалко для моей мамы?
Эти «все годы» у меня звучали, как приговор. Все годы, когда я брала у знакомых, откладывала от себя, забирала у собственных желаний. Все годы, когда покупала ей, а не себе.
Накануне юбилея я всё‑таки решилась на последнюю попытку поговорить по‑честному. Мы поехали к ней вечером. У подъезда пахло мокрым железом и старой побелкой, в прихожей — нафталином и острым одеколоном, которым она поливала ковры «для свежести».
Она сидела за столом в своей кухне, обложенная тарелками с нарезкой, готовясь к завтрашнему торжеству, как полководец к битве.
Я собрала остатки смелости в кулак:
— Мария Петровна, давайте сделаем по‑другому. Не буду я покупать вам эту дорогую вещь. Давайте лучше всем вместе куда‑нибудь выберемся, просто посидим. Или поможем вам с ремонтом, с лечением, с вашей сестрой, вы же говорили, что у неё совсем туго.
Она выслушала меня, не отрывая взгляда от тарелки с колбасой. Потом подняла глаза — холодные, как стеклянная крышка на кастрюле.
— Я в подачках не нуждаюсь, — сказала, отчеканивая каждое слово. — Я хочу настоящий знак уважения. Как у людей. Если ты не способна это понять, значит, мне в сыне не повезло.
Щёлкнули зубцы вилки о тарелку. Надежда на разумный разговор развалилась, как хрупкий стакан на кафеле. По дороге домой муж молчал. В машине пахло чужой ёлочной подвеской с ароматом дешёвых духов, которую она сунула ему на прощание.
Дома я открыла ящик с полотенцами и взяла в руки билет. Бумага была прохладной и гладкой. Я смотрела на строчки: наш город, её город, время отправления. Один конец. Казалось, чернила на билете темнеют от моего дыхания.
Внутри всё тряслось, но я вдруг поняла: страшнее всего — не её крик, не возможный развод, а продолжение этой жизни, где каждый праздник означает для меня новый круг унижения. Я положила билет в аккуратный почтовый конверт, подписала её полное имя красивым, старательным почерком. Это было моё внутреннее завещание: «хватит».
День юбилея наступил с разбитым серым небом за окном. Двор был залит талой кашей, ветер стучал щепкой по стеклу. Мы пришли в её квартиру, в которой уже толпились родственники и подруги. В воздухе смешались запахи селёдки, духов и жареного мяса.
Свекровь сияла в новом платье цвета старого вина, которое она купила сама, но всем уже успела рассказать, что это «совместный подарок от детей». Увидев нас, громко сказала на всю комнату:
— Вот и молодые! Ждём от них сегодня шикарный сюрприз!
Гости заулыбались, кто‑то подмигнул мне, кто‑то шепнул: «Наверное, машину», «Да дом купили», — я слышала обрывки слов, как сквозь воду. Сердце гулко билось в висках.
Когда дошло до вручения подарков, на столе уже стояли кучи коробок, букетов, конвертов с деньгами. Мелкий дождь барабанил по подоконнику, будто считал удары моего пульса. Меня позвали:
— А теперь слово невестке!
Я вышла в центр комнаты, чувствуя на себе десятки глаз. В руках у меня был тонкий белый конверт. Ладони вспотели так, что бумага чуть не выскользнула.
— Мария Петровна, — сказала я, удивившись, как ровно звучит голос, — это от меня лично.
Она торжественно взяла конверт, повернулась к гостям, погладила пальцем надпись, смакуя момент. В комнате наступила почти тишина, только в дальнем углу кто‑то глотнул чай.
Конверт медленно распахнулся. Она вытащила билет, развернула. Сначала её лицо оставалось таким же победным. Потом глаза сузились, губы дрогнули. Она перечитала строчки, будто не веря. Щёки вспыхнули, потом резко побледнели.
— Это что? — голос у неё стал тонким, нервным. — Это что за… шутки?
Я вдохнула глубже, чем когда‑либо.
— Это билет в ваш родной город, — отчётливо произнесла я. — В один конец. Я много лет покупала вам дорогие подарки за свой счёт. Жила в постоянных долгах и стыде, чтобы вы могли хвастаться перед подругами. Ни одно ваше украшение, ни один ваш праздник не был бесплатным чудом. За каждым стояли мои бессонные ночи, наши с мужем споры, пустой кошелёк и мои слёзы.
Кто‑то в углу кашлянул, ложка звякнула о тарелку и замерла. Она смотрела на билет так, будто он был грязной тряпкой.
— Этот билет — мой последний подарок вам, — продолжила я. — Возможность вернуться туда, где вас действительно любят и ждут. К вашей сестре, к тем, кто для вас свой. Если не поедете — пусть он станет символом конца вашей власти над нашей семьёй. Больше за мой счёт не будет ни украшений, ни техники, ни вашей власти.
Тишина была такой плотной, что я слышала, как потрескивает свеча на торте.
Свекровь вдруг вскрикнула:
— Неблагодарная! Да как ты смеешь! Я для вас всё! Я сына вырастила, в люди вывела, а ты… Билетом меня выгоняешь! Да вы бы без меня вообще пропали!
Она схватилась за грудь, зашаталась, но я видела: это не слабость, а старый, отточенный до блеска спектакль. Муж сорвался со стула, подскочил к ней:
— Мам, успокойся! — потом обернулся ко мне, глаза горели злостью. — Это что за жестокость? Ты в своём уме? Перед людьми опозорить! Из‑за каких‑то денег…
Меня будто толкнули в спину. Я вдруг заговорила быстрее, отчётливее, чем когда‑либо.
— Не «из‑за каких‑то денег», — перебила я его. — А из‑за лет, когда я брала в долг у всех подряд, лишь бы купить очередной ваш «знак уважения». Из‑за того, что мы откладывали ремонт, отдых, ребёнка… Всё, чтобы у вашей мамы на полке стояло ещё одно украшение, ещё одна дорогая вещь. Ты сам приносил мне расчётки, просил помочь, помнишь? А теперь изображаешь, что не в курсе?
На его лице отразилось что‑то среднее между растерянностью и злостью. Родственники переглядывались. Пара тёток потупили глаза. Дядя у окна тихо пробормотал:
— Да уж, Мария, ты, конечно, перебарщивала… — но тут же осёкся под её взглядом.
Праздник рассыпался буквально на глазах. Кто‑то поспешно стал собирать сумку, шуршать пакетами:
— Мы, пожалуй, поедем… Неразбериха какая‑то… Потом созвонимся.
Гул голосов сменился шёпотом, осторожным перестуком каблуков по коридору. В воздухе зависла неловкость, густая, как пар над кастрюлей. Торт так и остался нетронутым.
Когда дверь за последним гостем закрылась, стало тихо. Она ушла в комнату, громко всхлипывая, муж стоял посреди кухни, опираясь кулаками о стол.
— Ты сейчас же извинишься, — сказал он, глядя в одну точку. — Перед мамой, перед всеми. Ты устроила больную выходку. Людям такое не делают.
Я присела на стул, чувствовала, как ноют ноги.
— Нет, — ответила я спокойно. — Я больше не буду просить у неё прощения за то, что у меня есть границы. Либо ты признаёшь, что твоя мать не имеет права распоряжаться нашей жизнью и нашими деньгами, становишься рядом со мной… Либо нашему браку конец. Я больше не потяну такую «семью».
Он долго молчал. В холодильнике ровно гудел мотор, за стеной кто‑то включил воду. Потом он выпрямился, словно принял решение, но не то, которое я ждала.
— Я уеду к маме, — тихо сказал он. — Мне нужно подумать, как жить дальше. Ты сама всё разрушила.
Он зашёл в нашу комнату, наспех набросал в сумку рубашки, пару брюк, зарядку от телефона. Я стояла в дверях, не плакала. Смотрела, как человек, с которым я прожила столько лет, выносит из квартиры свой запах, свои привычки, свою нерешительность.
Когда за ним закрылась дверь, я прислонилась к косяку. В квартире было пусто. Соседи сверху двигали мебель, где‑то хлопнула форточка. Вместо паники внутри неожиданно расправилась тёплая, хрупкая тишина. Я осталась одна — но впервые за долгое время это «одна» не звучало как приговор.
Следующие недели прошли в суете и пересудах. Свекровь разослала по всей родне свою версию: как «невестка выгнала её билетом в никуда», как «выставила из собственного дома». Мне передавали обрывки фраз через общих знакомых. Но были и другие голоса: те, кто шёпотом признавались, что давно видели, как она злоупотребляет нашим кошельком, но молчали.
Я собирала бумаги, оформляла раздел имущества, объяснялась с юристами, искала подработку. Мы с мужем виделись пару раз в конторе, он был отстранённый, как чужой. В итоге я сняла маленькую однокомнатную квартиру в старом доме. Скрипучый пол, облупившаяся краска на подоконнике, но всё вокруг было моим — каждый стул, каждая кружка. Никто не висел у меня на шее, не заглядывал в кошелёк.
Я училась жить скромно, но по своим правилам. Покупать себе недорогой, но приятный шампунь, а не «ещё одно платье для мамы». Звонить собственной матери не с жалобами, а просто так, чтобы спросить, как она спала. Встречаться с Леной в парке, пить горячий чай из бумажного стакана и смеяться над тем, какие «подарки» мы раньше считали обязанностью.
Прошло несколько месяцев. Как‑то вечером я вернулась с работы, в почтовом ящике лежал плотный конверт без обратного адреса. В подъезде пахло сырыми тряпками и мокрым картоном. На конверте — знакомый почерк. Я поднялась домой, села за стол, аккуратно вскрыла.
Внутри лежал тот самый билет на электричку. Края немного помялись, но надпись была всё та же: наш город, её город, один конец. К билету была прижата сложенная вчетверо записка.
«Мама так и не решилась уехать, — писал он. — Она по‑прежнему диктует, как мне жить. Я понимаю теперь, о чём ты говорила, но не нашёл в себе сил сесть в этот поезд свободы. Прости, если сможешь».
Я сидела, держа в руках билет, как когда‑то в своей старой кухне. Только теперь ладони не дрожали. За окном ровно стучали колёса проходящей электрички, и этот звук неожиданно позвал меня выйти.
Через пару дней я поехала на вокзал. Было пасмурно, по платформе тянуло сыростью и железом. Люди спешили, волокли сумки, кто‑то провожал, кто‑то махал вслед. Я стояла у края перрона, сжимая в пальцах знакомый белый прямоугольник.
По громкой связи объявили тот самый поезд, до её города. Рёв электрички нарастал, воздух дрогнул. Состав медленно прополз мимо, расплескав вокруг запах металла и мокрых шпал. Двери открылись, кто‑то запрыгнул в последний момент. Я могла бы сейчас войти внутрь, уехать «от всего этого». Но вдруг ясно поняла: мой путь свободы начался не с географии. Он начался в тот момент, когда я положила билет в конверт и сказала «хватит».
Поезд дёрнулся и ушёл, звеня стёклами. Вокруг стало немного тише. Я посмотрела на билет ещё раз, потом разорвала его на мелкие кусочки. Бумага хрустнула под пальцами. Белые клочки полетели в урну рядом с лавкой.
Я выпрямилась, вдохнула запах мокрого воздуха. Впереди не было ясного плана, расписанного по пунктам. Ни гарантированной любви, ни обещаний, ни роскоши. Только перрон, по которому можно идти вперёд, шаг за шагом, туда, где нет чужих праздников за мой счёт.
Я развернулась и пошла к выходу, чувствуя, как с каждым шагом становится легче дышать. Моя жизнь больше никому не принадлежала.