Я весь день жила мыслью, что вечером у нас будет маленький праздник. Не чужой, не навязанный, а наш, тихий. Я даже на работе поймала себя на том, что улыбаюсь: представляла, как вернусь домой, зажгу в вазочке плавающую свечку, которую берегла уже вторую неделю, как мы с Игорем сядем на кухне, вдвоём, без посторонних глаз, и, наконец, просто поговорим. Не о том, что купить, кому позвонить, что нужно отвезти его маме, а о нас.
Я пришла пораньше, успела протереть пыль в гостиной, поменять скатерть на ту, праздничную, с тонким голубым узором по краю. На плите томился соус, в духовке запекалась курица с розмарином, и по квартире плавал такой запах, что у меня самой голова кружилась от удовольствия. Я нарезала салат, поставила в холодильник тарелку с пирогом, который пекла накануне, специально к этому вечеру. Даже ногти поспешно перекрасила в тихий бледный оттенок, чтобы не цеплялись за глаза, а просто были. Хотелось, чтобы всё было мягким, спокойным, как тёплое одеяло.
Игорь задержался, но это было привычно. Я уже знала по звуку его шагов на лестнице, как у него прошёл день: лёгкий топот — значит, в настроении, тяжёлый, волочащийся — значит, устал. Сегодня шаги были какие-то неровные, прерывистые, как будто он не шёл домой, а тащил за собой невидимую тяжесть.
Я вышла в коридор, чтобы встретить его, но в этот момент у него зазвонил телефон. Он, не разуваясь, сунул руку в карман куртки, вытащил телефон, мельком глянул на экран и, поморщившись, отвернулся к лестничной площадке.
— Да, мам, — сказал он, притворно бодрым голосом. — Ну что ты, всё нормально… Да, да, мы готовы… Конечно, ждём… Выезжайте, да. Хоть всей своей компанией, поместимся. Да нет, Катька не против, она радуется… Мама, не переживай, я всё устрою. Ну вы уже выезжаете, да? Ага. Ждём.
Я стояла в дверях, держась за косяк, и чувствовала, как из меня словно выливают горячую воду. Я не сразу поняла смысл сказанного. Слово «готовы» отозвалось пустотой. «Катька не против» — как пощечина. А потом до меня дошло главное: «вы уже выезжаете всей компанией».
Я сделала шаг вперёд.
— Это что сейчас было? — голос мой прозвучал неожиданно ровно, даже чуждо.
Игорь вздрогнул, обернулся, будто только сейчас заметил меня. Куртка с него сползала, шапка висела на затылке.
— Катя, слушай, я сейчас обувь сниму, подожди секундочку, — забормотал он, наклоняясь к шнуркам.
Я не дала ему уйти в привычное «потом».
— Твоя мама приедет к нам отмечать со всей своей компанией подружек, а ты молчал до последнего? — каждое слово резало воздух.
Он замер, не поднимая глаз.
— Катя, ну… — выдохнул он. — Я не хотел тебя заранее накручивать. И так все на нервах.
— Все на нервах? — я переспросила, чувствуя, как внутри что‑то лопается. — А кто «все»? Ты с мамой? Её подружки? Я где в этом списке?
Он наконец поднял голову. В глазах — привычная виноватая усталость.
— Они уже выехали, — тихо сказал он. — Ну что мне было делать? Мама позвонила ещё утром, сказала, что они решили собраться у нас… У неё там ремонт, ты знаешь… Я хотел вечером тебе сказать, но всё как‑то…
— Хотел вечером, — перебила я. — Сейчас уже вечер, Игорь. Они «уже выехали», а я узнаю обо всём за… — я запнулась, вспоминая запрет на цифры, и горько усмехнулась. — За жалкие остатки времени.
Я прошла мимо него в кухню, чувствуя, как пол под ногами словно стал липким. Мой маленький праздник обернулся чем‑то чужим, навязанным.
На кухне пахло розмарином и свежим хлебом. Я посмотрела на аккуратно расставленные тарелки, на салфетки, сложенные треугольниками, на две рюмки, которые приготовила для нас с Игорем, и меня передёрнуло. Вдруг всё это стало нелепым, детским.
— Значит, это всё, — я махнула рукой в сторону стола, — сейчас будет для твоей мамы и её «армии»? Я опять буду бегать между кухней и гостиной, разливать, подносить, убирать, а она будет громко шутить, как ей повезло с невесткой, и при этом шептать, что я всё делаю не так?
Игорь вошёл следом, осторожно прикрыл дверь, как будто боялся, что соседи услышат.
— Катя, ну не начинай… Они же ненадолго. Посидят, разойдутся…
— «Ненадолго» — как в тот раз? — я резко повернулась к нему. — Когда «забежали на часик», а я до поздней ночи перемывала горы посуды и отскребала от стола засохший салат? Или как в тот, когда твоя мама решила устроить «маленькое чаепитие», а в итоге к нам пришло полподъезда её подруг?
Он опёрся о спинку стула, как о единственную опору.
— Маме сейчас тяжело, — начал он свою вечную песню. — Она одна, ей хочется людей, праздника…
— Прекрасно, — перебила я. — И где, как не в квартире сына, где живёт надоедливая невестка, устраивать себе праздник жизни? Только скажи честно: ты хоть на секунду подумал обо мне, когда соглашался?
Он вспыхнул.
— А что я должен был сделать? Сказать ей: «Не приезжай, мама, потому что Катя будет недовольна»? Ты же знаешь, как она это воспримет.
— То есть проще было промолчать и поставить меня перед фактом? — спросила я тихо. — Чтобы я снова оказалась крайней?
В груди поднималась тяжёлая волна. Я вдруг ясно увидела все эти её появления без звонка: как она открывает дверь своим ключом, снимает пальто и уже с порога начинает распоряжаться. «Катюш, это не там стоит», «Катюш, кто так режет овощи», «Игорёк, ну ты же мужчина, не можешь ты есть вот это каждый день». Я вспомнила, как она однажды без спроса перетасовала все мои кастрюли по шкафам, а потом искренне удивлялась: «Ну я же тебе лучше сделала».
Я смотрела на Игоря и видела, как он снова становится маленьким мальчиком, которого поставили между мамой и кем‑то ещё, и он, как обычно, выбирает сторону, где громче голос.
— Мы когда‑то собирались переехать подальше, помнишь? — тихо сказала я. — Ты сам говорил: «Нам нужно своё пространство, Катя. Мама привыкнет». Прошло уже столько лет, а мы всё так же живём в соседнем доме от твоей мамы и делаем вид, что нам удобно. Тебе удобно, Игорь?
Он отвёл взгляд.
— Сейчас не время это обсуждать, — проворчал он. — Люди уже едут.
— Конечно, — горько усмехнулась я. — Сейчас вообще никогда не время. Ни поговорить, ни решить, ни хотя бы предупредить жену, что к ней приедет целая компания.
Тишина на секунду повисла между нами, вязкая. В гостиной негромко тикали часы, в духовке тихо потрескивала курица, в вентиляции гудел ветер. И только моё сердце стучало так громко, что казалось, его слышит весь подъезд.
— Я боюсь, что ты уйдёшь, — вдруг выдохнул Игорь, словно признался сам себе. — Поэтому иногда… молчу. Думаю, что если не говорить, оно как‑то само рассосётся. А ты… ты и так нервничаешь из‑за всего.
Я почувствовала, как меня одновременно бросает в жар и холод.
— Ты боишься, что я уйду, и поэтому предаёшь меня заранее? — спросила я. — Чтобы было не так больно, если что? Или как?
Он шагнул ко мне, протянул руку, но я отстранилась. Не потому, что не хотела, чтобы он меня коснулся, а потому, что если бы он сейчас обнял, я бы, наверное, разрыдалась так, что уже не смогла бы остановиться.
— Катя, давай мы просто переживём этот вечер, — устало сказал он. — Потом поговорим. Я с мамой тоже… попробую… объяснить. Но сейчас уже поздно что‑то отменять.
— Поздно, — повторила я, чувствуя, как на глаза наворачиваются слёзы. — У нас всё всегда поздно, Игорь. Поздно переезжать, поздно ставить границы, поздно говорить правду.
Я машинально начала убирать со стола те две рюмки, которые предназначались только нам. Поставила вместо них целую россыпь стаканов, тарелок, приборов. Руками всё делалось само, отточенным движением хозяйки‑официантки, как я сама себя презрительно называла. Внутри всё сопротивлялось, а тело подчинялось, будто привыкло.
— Я не хочу, чтобы они сюда приходили, — прошептала я, не оборачиваясь. — У меня сегодня был другой план. Я хотела один вечер без твоей мамы.
— Если ты сейчас скажешь, что ты против, — тихо сказал Игорь сзади, — я… придумаю что‑нибудь. Скажу, что ты заболела, что мы уехали… Не знаю. Только это будет…
— Ложь, — закончила я. — Ещё одна. Ей можно, мне — нельзя. А ты у нас как переводчик с одного на другой язык.
Он тяжело сел на табурет.
— Я между вами, — глухо произнёс он. — Постоянно. Ты требуешь, чтобы я поставил маму на место, мама требует, чтобы я «объяснил жене, как надо». А я… Я просто хочу, чтобы дома было спокойно.
— Спокойно, — повторила я. — Знаешь, как выглядит мой «спокойный дом»? Это когда я не вздрагиваю от звонка в дверь, потому что не ожидаю, что за ней окажется твоя мама с пакетом продуктов и списком указаний. Это когда я знаю о гостях заранее, хотя бы за один день. Это когда ты не говоришь за меня: «Катя не против, она радуется», — когда я даже не в курсе.
Он молчал. И мне вдруг стало страшно: может быть, мы уже так далеко разошлись, что между нами не трещины, а настоящие пропасти, просто мы боимся в них посмотреть.
Звонок в дверь прогремел неожиданно громко, хотя, казалось бы, обычный звук. За дверью раздался весёлый, раскатистый смех — я узнала его сразу. Смех Ларисы Петровны, такой же уверенный, как её шаг. К нему примешивались другие голоса, высокий писклявый, густой низкий, привычная пожилая «армия» в боевом настроении.
Я вдохнула, выдохнула. Провела ладонью по лицу, вытирая слёзы, которые успели скатиться по щекам. Рукавом свитера смахнула остатки туши под глазами. Поймала своё отражение в тёмном стекле кухонного окна: усталые глаза, сжатые губы, щёки, на которых ещё пятнами держался румянец обиды.
— Открою, — сказала я, не глядя на Игоря.
Подошла к двери. Каждый шаг отдавался внутри гулким звуком, как будто я шла не к обычным гостям, а на какое‑то сражение. Рука легла на дверную ручку, пальцы предательски дрогнули.
Я чуть‑чуть приоткрыла, вдохнула ещё раз и резко распахнула дверь настежь, ещё не зная, сорвусь ли я при первом же тосте или смогу досидеть до конца этого застолья, которое уже стало полем битвы задолго до их приезда.
В прихожую ворвался запах — тяжёлый, сладкий, как облако, которое не обойти. Дорогие духи, вперемешку с холодом с лестничной клетки, варёной курицей из прозрачного контейнера и чем‑то цитрусовым. Сразу стало тесно, жарко, шумно.
— Кааать, девочка наша! — Лариса Петровна буквально влетела мне на грудь, чмокнула в щёку так, что кожа заныла. — Ну что, встречай десант! Девочки, проходите, не стесняйтесь, здесь свои!
За её спиной, смеясь и переговариваясь, протискивалась вереница тётенек в ярких шарфах, с накрашенными губами, с аккуратными сумочками, которыми они тут же начали задевать наши стены и вешалку. Пакеты шуршали, каблуки стучали по старому линолеуму, куртки сыпались на мои аккуратно разложенные заранее плечики.
— Ой, как у вас тесненько, но уютненько! — пискнула самая маленькая, в светлой шубке. — Ларис, я же говорила, надо им побольше квартиру искать. Молодым простор нужен.
Я почувствовала, как у меня дёрнулся уголок губ. «Им». Не «нам с Игорем», не «вам с сыном». «Им».
— Игорёк! — загремела Лариса Петровна, уже протискиваясь в комнату. — Где мой мальчик?
Игорь вынырнул из кухни, натянул на лицо улыбку, которую я знала: вежливую, усталую.
— Мама, проходите… Осторожно, тут порог…
Дальше всё закрутилось, как всегда. Лариса Петровна сбросила пальто прямо на спинку кресла, не глядя, подружки начали стаскивать с себя одежду, шарфы падали на пол. Кто‑то уже влез в комнату в уличной обуви.
— Ой, диванчик у вас не там стоит, — уверенно произнесла Лариса Петровна, окинув взглядом нашу маленькую комнату. — Так тесно. Девочки, давайте‑ка подвинем. Кать, ты не против, мы сейчас всё по‑людски сделаем.
Не дожидаясь ответа, она уже вцепилась в подлокотник. Игорь, виновато взглянув на меня, подхватил с другой стороны. Наш диван поехал по скрипучему полу, задевая ковёр, который я недавно стирала. Мой плед аккуратно сложенный свалился, подушка покатилась.
— А телевизор повернуть вот так, чтобы всем видно было, — распорядилась другая, более полная, подружка. — И стол ближе к окну. Солнышко же, красота.
Меня словно растворили в этой суматохе. Я подбирала с пола плед, поправляла шатающуюся лампу, уносила на кухню бесконечные пакеты: салаты в одноразовых коробках, пироги, фрукты. Лариса Петровна шла за мной хвостом, по пути открывая крышки, подглядывая в кастрюли.
— Ой, ты сама готовила? Ну героиня! Но ты зря так мучилась, мы же тоже кое‑что привезли. Сейчас всё расставим. Кать, вот это убери, это никто есть не будет, честно тебе говорю, не обижайся.
Она с лёгкостью сдвинула в сторону мою любимую миску с тёплой картошкой и поставила на первое место свой слоёный салат, политый майонезом так щедро, будто от этого зависела наша семейная судьба.
Через какое‑то время всё устаканилось. Стол ломился от блюд, стулья были выкорчеваны из всех углов квартиры, даже табурет из ванной оказался в комнате. Все уселись плотным кругом, плечо к плечу. Воздух стал густым: жар духов, запах еды, громкие голоса — как будто стены отодвинули, и мой дом превратился в продолжение чьей‑то чужой кухни.
— Ну что, дорогие мои, — загремела одна из подруг, поднимая стакан с ярким морсом. — За молодёжь! За нашу Катю и Игорька!
— За нашу… — мягко, но очень подчёркнуто повторила Лариса Петровна, поглаживая меня по плечу, будто я была маленькой девочкой.
Все засмеялись, чокнулись стаканами. Я сделала глоток тёплого сладкого компота, который вдруг показался приторным до тошноты.
Разговоры потекли сами собой. Про болезни, про соседей, про подорожавшие продукты, про «как сейчас трудно молодым». Меня то и дело втягивали в беседу, как школьницу.
— Катюша, ты работаешь или пока дома? — прищурилась та самая маленькая, в светлой шубке.
— Работаю, — тихо ответила я.
— Но всё равно главное — семья, — не стала слушать меня она. — Мужа надо кормить, обихаживать. Карьера — это, конечно, хорошо, но… Мы вот с Ларисой своих мужиков держали, как положено, правда, Ларис?
— А как же, — важно кивнула Лариса Петровна. — Я Игоря папку до старости в форме держала. И Катя у нас молодец, старается. Хотя, конечно, ещё учиться и учиться.
Слово «учиться» она произнесла с тем же тоном, каким когда‑то говорила Игорю: «В дневнике опять замечание?»
Я улыбнулась, как умела, уголками губ. Внутри всё сжалось в ком.
— Катя у нас строгая, да, — вдруг вмешался Игорь, явно пытаясь разрядить обстановку. — Зато у дома теперь расписание, как у поезда. Всё по минутам.
За столом раздался дружный смех.
— Правильно, правильно, — поддержали его. — Женщина должна мужика в руках держать, но не передавливать. Катя, запоминай.
Каждая фраза будто проходила по мне наждачной бумагой. Я сидела прямая, как палка, и чувствовала, как немеют плечи.
Кульминация случилась как‑то буднично. Никакого грома, просто очередная реплика, которая стала последней каплей.
Одна из подруг, широкоплечая, с аккуратно уложенной сединой, подняла свой стакан с соком, улыбнулась мне:
— Ну что, за нашу Катю. Девочка у нас ещё несозревшая, конечно, Ларисе Петровне с такой нелегко, но ничего, выправим. Правда, Ларис?
Кто‑то хихикнул. Кто‑то одобрительно кивнул. А у меня внутри что‑то щёлкнуло, как сломанная пружина.
Я почувствовала, как поднимаюсь, будто меня кто‑то дергает за невидимую нитку. Стул жалобно скрипнул, разговоры стихли один за другим. На секунду стало слышно, как за окном глухо хлопает праздничный салют, вспыхивая цветными отблесками на наших стеклах.
— Хватит, — сказала я. Голос прозвучал неожиданно спокойно. — Пожалуйста. Хватит.
Все уставились на меня. Лариса Петровна застыла с вилкой в руке.
— Катя, ты чего… — неуверенно начал Игорь.
— Я не девочка, — перебила я. — Я взрослая женщина. Жена вашего сына. Хозяйка этой квартиры. И я устала делать вид, что мне всё нравится.
Слова сами находили дорогу, я как будто только сейчас услышала себя.
— Я устала от того, что вы приходите, когда хотите, — повернулась я к Ларисе Петровне. — От того, что наш диван ездит по комнате больше, чем электричка по рельсам. От того, что вы открываете наши шкафы, переставляете мои вещи, выбрасываете еду, которую «никто есть не будет». От того, что я каждый раз узнаю о гостях в последний момент, как сегодня.
Кто‑то шумно втянул воздух.
— Я устала от ваших «мы лучше знаем, как надо», — продолжила я, чувствуя, как дрожат пальцы. — Это не «мы». Это вы. У вас была своя семья, свои правила. А у нас… у нас их до сих пор нет, потому что каждый раз, как я пытаюсь что‑то решить, вы приходите и делаете по‑своему.
Я перевела взгляд на Игоря. Он сидел, бледный, с сжатыми губами.
— И от тебя я тоже устала, — тихо сказала я. — От твоего молчания. Ты всё время между, помнишь? Между мной и мамой. Только почему‑то всегда оказываешься ближе к ней. Ты боишься с ней поссориться, поэтому сдаёшь меня в аренду — моё время, мой дом, мои выходные. Говоришь за меня, придумываешь, что я «рада», «не против». А я в это время стою на кухне и считаю, сколько раз за вечер мне хотелось уйти.
В горле встал ком, но я не остановилась.
— Я не хочу больше жить в доме, который для всех открыт, как проходной двор. Я не хочу каждый раз чувствовать себя лишней в собственной квартире. Я не хочу быть «девочкой, которая ещё не созрела», только потому, что у меня есть своё мнение.
Я вдохнула, ровно, как перед прыжком в холодную воду.
— Я больше так не могу. В этот дом больше никто не придёт, пока мы с Игорем сами не решим, что нам нужно.
Последние слова повисли в воздухе, тяжёлые, окончательные. За окном громыхнул ещё один салют, яркая вспышка на секунду высветила шторы. В комнате стало так тихо, что было слышно, как капля сока скатилась по бокалу и упала на скатерть.
Первой зашуршала та, широкоплечая, с сединой.
— Ну… поздно уже, — произнесла она, не глядя мне в глаза. — Мы, наверное, пойдём. Спасибо за стол, Катенька.
Остальные тут же подхватили: суетливые благодарности, неловкие поцелуи в воздух рядом с щекой, мятая в спешке одежда. Лариса Петровна поднялась последней. Держала сумку двумя руками перед собой, как щит.
— Извини, если… — начала она и осеклась. Глаза её блестели, но голос остался твёрдым. — Ладно. Пошли, девочки.
И ушла, не оборачиваясь. Дверь закрылась глухо, как крышка.
Квартира выдохнула. Вместе со мной.
Я стояла посреди комнаты, окружённая грязной посудой, остывшими блюдами, криво задвинутым диваном. Тишина звенела.
— Катя… — тихо сказал Игорь у меня за спиной.
— Я сегодня спать в комнате, — так же тихо ответила я. — Останься на диване. Пожалуйста.
Он кивнул, кажется, даже не сразу поняв, что я сказала. Я ушла, захлопнув за собой дверь спальни, прислонилась спиной к холодной створке. В груди всё тряслось.
Ночь тянулась бесконечно. Я лежала, уставившись в потолок, и слушала, как на кухне скрипит стул, как включается и выключается вода, как шуршит по тарелкам губка. Игорь, по привычке, пытался разбирать завалы. Между нами была тонкая стена, и она казалась толще любого бетонного блока.
К утру я выбралась на кухню. Серый рассвет просачивался сквозь стекло, чай в кружке передо мной успел остыть. Я держала её ладонями, как грелку, но тепла почти не было.
Игорь вошёл бесшумно, в помятой футболке, с потемневшими кругами под глазами. Посмотрел на меня, потом на стол, усыпанный не до конца вымытой посудой.
— Мы так не можем, — одновременно сказали мы.
Он сел напротив, опустив плечи.
— Я боюсь её потерять, — выдохнул он. — Понимаешь? После папы она осталась одна. Всё, что у неё есть, — это я. Она держится за меня, как за поручень. Если я начну отталкивать, она… Я не знаю, что с ней будет. Я всё время живу с этим страхом. Поэтому молчу. Поэтому соглашаюсь. Потому что легче тебе сделать ещё один салат, чем смотреть, как мама плачет.
Я слушала и впервые за долгое время не перебивала.
— А я боюсь потерять себя, — сказала я. — Боюсь однажды проснуться и понять, что я не Катя, а «девочка, которую ещё выправят». Что у меня нет ни своих привычек, ни своего мнения, ни своего дома. Только вечные «как правильно» от всех вокруг. Я не хочу раствориться в вашей семье, как крупинка соли в супе.
Он долго смотрел на свои руки.
— Я не знал, как по‑другому, — признался он. — Меня с детства учили: не спорь с мамой, не расстраивай её. И я привык, что проще промолчать. Но вчера… когда ты стояла и говорила… Мне стало стыдно. За то, что я всё это время прятался за твоей спиной.
Мы замолчали. На кухне было тихо, только часы настойчиво отсчитывали секунды.
— Давай попробуем иначе, — предложила я. — Давай решать вместе, кто и когда приходит в наш дом. Давай заранее говорить друг другу про гостей. Давай… сделаем так, чтобы наш дом был нашей крепостью. Не маминой, не подружек, а нашей.
Он поднял глаза. В них было всё: усталость, вина, страх, какая‑то новая решимость.
— Давай, — кивнул он. — Я поговорю с мамой. По‑настоящему. Не как переводчик, а как взрослый человек. Я тоже хочу дом, в который мы сами впускаем людей, а не всех подряд.
Прошло несколько месяцев. Жизнь не стала идеальной, но что‑то в ней сдвинулось. Звонки в дверь стали редкими и ожидаемыми. Телефон звонил заранее, а не в последний момент. Я училась говорить «нет», Игорь учился не бояться этого «нет».
В один из таких дней мы готовились к маленькому семейному празднику. На столе стояли простые блюда, без излишеств. Гостей должно было быть немного — пара близких друзей и… Лариса Петровна. Одна.
Она позвонила за день до этого.
— Катя, здравствуй, — её голос звучал непривычно осторожно. — Я вот подумала… Если вы не против, я бы заехала ненадолго поздравить. Если неудобно — скажи, я не обижусь.
Я тогда долго держала трубку у уха, прислушиваясь к тому, как во мне откликаются эти слова. «Если вы не против». «Если неудобно — скажи».
— Приезжайте, — ответила я. — Мы будем рады. Ненадолго.
Теперь в дверях показалась она — одна, без шумной свиты. С небольшой подарочной сумкой в руках.
— Здравствуй, Катя, — неловко улыбнулась она. — Вот, это тебе… Я не знала, что выбрать.
Внутри оказался яркий кухонный фартук с крупными цветами — не совсем в моём вкусе, но аккуратно сложенный, с биркой. Очевидно, выбранный специально.
— Спасибо, — сказала я честно. — Очень пригодится.
Лариса Петровна прошла в комнату, остановилась у порога, озираясь.
— Садись, мам, — сказал Игорь, обгоняя её и указывая на стул. — Сегодня Катька у нас главная хозяйка. Всё уже придумала и расставила. Мы так и оставим, хорошо?
Он улыбнулся мне поверх стола, как‑то по‑новому. В этой улыбке было не «ну ты же понимаешь», а «я с тобой».
Лариса Петровна заметно хотела что‑то посоветовать, подвинуть тарелку или добавить соус. Я видела, как она прикусила губу, сдерживая привычные слова. Потом опустила руки на колени и просто села. Как гостья. Не как хозяйка.
В воздухе висела осторожность, недосказанность, но в этой хрупкой тишине я вдруг почувствовала что‑то ещё. Наш дом. Не идеально отремонтированный, не просторный, но наш. Наш стол, наши правила, наши решения.
И впуская в этот дом людей — даже самых близких, даже с их тяжёлыми духами и старыми привычками, — мы впервые делали это сами. Не из чувства долга, не из страха, а потому что так решили.
Наша маленькая семья, со всеми шрамами и оговорками, наконец‑то училась стоять на своих ногах. И, может быть, именно с этого и начинается жизнь вдвоём.