Валентина Сергеевна приехала к нам "на недельку" в октябре. Сейчас март, а она до сих пор здесь. И, похоже, никуда не собирается.
— Людочка, а почему у вас соль не в солонке стоит, а в пачке? — спросила она уже на второй день, критически оглядывая мою кухню. — У порядочных хозяек соль должна быть в красивой посуде.
Я промолчала. Тридцать лет замужества научили меня, что с Иваниной мамой лучше не спорить. Но когда через час она переставила всю посуду в шкафах "для удобства", мне стало не по себе.
— Иван, твоя мама делает в нашем доме что хочет, — тихо сказала я мужу вечером.
— Людка, она старенькая, одинокая. Побудет немного — и домой поедет, — отмахнулся он, даже не поднимая головы от телевизора.
Но "немного" растянулось. Валентина Сергеевна методично захватывала территорию. Сначала переставила мебель в гостиной "для лучшего освещения". Потом пересадила мои цветы, потому что "герань на подоконнике — это прошлый век". Затем начала готовить завтраки, обеды и ужины, игнорируя мои протесты.
— Милочка, ты же работаешь, устаёшь. А я дома сижу без дела — дай хоть пользу принесу, — улыбалась она, но в глазах читалось: "Это теперь мой дом".
Иван только радовался. Мама готовит те котлеты, что в детстве делала, мама стирает его рубашки особым способом, мама напоминает о витаминах. Он словно снова стал мальчишкой, а я превратилась в постороннего человека в собственной квартире.
— Ваня, сынок, а почему Людочка не разувается дома? — как-то спросила Валентина Сергеевна за ужином. — В доме должна быть чистота.
Я всегда носила дома мягкие тапочки на небольшом каблучке — так мне удобнее. Но теперь это стало "неправильно".
— Мам, а при чём тут... — начал было Иван.
— При том, что порядок должен быть во всём, — перебила его свекровь. — Людочка, милая, купи себе нормальные домашние тапки. А то ходишь как на каблуках по дому.
Я сжала зубы и кивнула. Что мне оставалось?
На следующий день Валентина Сергеевна объявила, что ей "тяжело каждый день ездить в свою пустую квартиру за вещами", и попросила Ивана привезти ещё два чемодана с одеждой. Потом появился третий. Четвёртый. Моя половина шкафа стремительно сокращалась.
— Мама, а ты как долго у нас планируешь... — осторожно спросила я как-то утром.
— Да что ты, дочка! — всплеснула руками Валентина Сергеевна. — Планировать в моём возрасте — только Бога смешить. Поживу, сколько судьба даст. А дома-то одной страшно: то сердце прихватит, то давление поднимется. Вдруг что случится, и никто не узнает?
Слова были правильные, но тон... В тоне звучала решимость: я здесь навсегда.
Иван на эту тему разговаривать не хотел. Каждый раз, когда я пыталась заговорить о маме, он находил срочные дела или включал телевизор погромче.
А потом случилось то, что перевернуло всё с ног на голову.
Вечером в феврале Иван подозвал меня на кухню. Лицо у него было торжественное и одновременно виноватое.
— Люда, у меня есть предложение, — начал он, не глядя в глаза. — Я тут подумал... У нас же в подъезде есть та комнатка на первом этаже. Знаешь, где раньше консьержка сидела?
Я знала. Крошечное помещение без окон, со старыми трубами и вечной сыростью.
— И что с ней?
— А то, что управляющая компания согласилась сдать её нам в аренду. Недорого. Можно обустроить, сделать ремонт... — Иван помялся. — В общем, там вполне можно жить. Временно.
Моё сердце екнуло. Я поняла, к чему он ведёт, но отказывалась в это поверить.
— Жить? Кому жить?
— Ну... тебе. — Он наконец посмотрел на меня. — Понимаешь, маме тяжело подниматься по лестнице, у неё одышка. А ты молодая, здоровая. И потом, вы с мамой как-то не очень... находите общий язык. А так будет всем удобно: она останется тут, ты рядом, но отдельно. Почти как раньше, только лучше!
Несколько секунд я просто стояла, переваривая услышанное. Муж предлагал мне — жене, хозяйке этого дома — переехать в подвал. Чтобы его мамочке было удобнее.
— Ты... ты серьёзно? — прошептала я.
— Люда, ну не делай из мухи слона! — Иван заговорил быстрее, словно пытался убедить себя самого. — Подумаешь, комнатка маленькая. Зато своя, тихая. Никто не будет мешать, никаких конфликтов...
— Конфликтов? — голос мой стал звенящим. — Каких ещё конфликтов?
— Ну, мама жалуется, что ты на неё косо смотришь. Что создаёшь напряжённую обстановку. А она в своём возрасте нервничать не должна.
Я села на табуретку, чувствуя, как ноги становятся ватными. Тридцать лет. Тридцать лет я готовила для этого человека, стирала его носки, выхаживала во время болезней, экономила на себе, чтобы купить эту квартиру. И теперь он выставляет меня в подъезд ради мамочки.
— А если я откажусь?
Иван пожал плечами:
— Ну, тогда придётся как-то договариваться всем вместе. Но мама уже согласилась остаться навсегда, если ты не против. Она даже свою квартиру продавать собирается.
Продавать! Значит, это окончательное решение. И меня никто не спросил.
— Иван, это мой дом, — сказала я тихо. — Я его обустраивала, вкладывала душу...
— Наш дом, — поправил он. — И мама теперь тоже наша семья. А семья должна поддерживать друг друга.
В этот момент из гостиной послышался голос Валентины Сергеевны:
— Ваня, сынок, а что это вы там так долго шепчетесь? Чай простывает!
— Иду, мамочка! — отозвался Иван и посмотрел на меня. — Подумай, Люда. Это же не навсегда. Просто пока мама привыкнет, освоится...
Но я уже поняла: "пока" не будет иметь конца.
На следующий день, пока Иван был на работе, я попыталась поговорить со свекровью напрямую.
— Валентина Сергеевна, а вы правда собираетесь продать свою квартиру?
Она оторвалась от вязания и улыбнулась:
— А что, дочка, боишься, что буду мешать? Не переживай, место всем найдётся. Тем более, Ванечка мне рассказал про комнатку внизу. Очень практично придумал!
— Но это же... — я запнулась. Как объяснить, что меня унижают? Что выгоняют из собственного дома?
— Что, милая? — Валентина Сергеевна наклонила голову, изображая участие.
— Это же странно. Жена должна жить с мужем, а не в подъезде.
Свекровь отложила вязание и серьёзно посмотрела на меня:
— Людочка, ты умная женщина. Понимаешь, в семье должна быть иерархия. Мать — это святое. А жена... ну, жена может и потерпеть ради блага семьи. Ты же Ваню любишь?
— Люблю.
— Вот видишь! Значит, пойдёшь на жертвы. Ради его спокойствия. А я уже старая, мне недолго осталось. Дай последние годы рядом с сыном провести.
Её слова звучали логично, но внутри что-то протестовало. Почему именно я должна жертвовать? Почему не может она вернуться в свою квартиру и приезжать в гости?
— А если я не согласилась бы на комнату в подъезде?
Валентина Сергеевна помолчала, потом вздохнула:
— Тогда бы Ване пришлось выбирать между матерью и женой. А это тяжёлый выбор для мужчины. Ты же не хочешь ставить его перед такой дилеммой?
Вечером я всё-таки попыталась ещё раз поговорить с Иваном. Дождалась, когда его мать легла спать, и подсела к нему на диван.
— Ваня, я не могу жить в той комнате.
— Люда, ну чего ты упираешься? — Он даже не отвлёкся от телевизора. — Мама права: семья должна поддерживать друг друга. А у тебя какой-то эгоизм.
— Эгоизм? — Я не верила своим ушам. — Это эгоизм — хотеть жить в собственной квартире?
— Не в собственной, а в нашей. И теперь мама тоже наша семья.
— Тогда почему она не может снимать комнату в подъезде?
Иван наконец повернулся ко мне. В глазах читалось раздражение:
— Потому что она пожилая, больная. А ты здоровая. И потому что она мне мать, понимаешь? Мать! А ты...
— А я что?
— А ты жена. И должна понимать.
Вот оно. Жена — это второй сорт. Жена должна понимать, уступать, жертвовать. А мать — это святое, неприкосновенное.
В ту ночь я не спала. Лежала и думала: когда я превратилась в человека второго сорта? Когда стала настолько незначимой, что меня можно выселить из собственного дома?
А утром произошло то, что стало последней каплей.
Утром я встала раньше всех, как обычно, чтобы приготовить завтрак. Но на кухне меня ждал сюрприз: Валентина Сергеевна уже хозяйничала у плиты, а на столе стояли мои любимые чашки — те самые, что мы с Иваном выбирали для новой квартиры пятнадцать лет назад.
— Доброе утро, Людочка! — бодро поприветствовала она. — Я решила сделать сюрприз: испекла оладушки по старинному рецепту. А твою посуду убрала в коробку — она же скоро не понадобится.
В коробку. Мою посуду. Мою жизнь.
— Валентина Сергеевна, а почему вы решили, что она не понадобится? — спросила я, стараясь сохранять спокойствие.
— Ну как же, милая! В той комнатке места мало, много не унесёшь. А эти чашки слишком тонкие, легко бьются. Я тебе простые подберу, практичные.
Она говорила это так естественно, словно обсуждала погоду. Словно моё мнение вообще не имело значения.
— А если я передумала насчёт комнаты?
Валентина Сергеевна остановилась, оладья на лопатке замерла в воздухе:
— Как это передумала? А Ваня говорил, что вы уже всё решили.
— Мы ничего не решали. Иван предложил, а я ещё думаю.
— Ах, вот оно что... — Свекровь медленно перевернула оладью, но я заметила, как напряглись её плечи. — Людочка, а ты понимаешь, что я уже начала процедуру продажи своей квартиры? Покупатели нашлись, задаток внесли. Отступать поздно.
— Но при чём тут я? Вы можете жить здесь и без моего переезда.
— Не могу, дорогая. Мне нужно спокойствие, а ты создаёшь напряжение. Вчера, например, так смотрела на меня за ужином... Будто я здесь лишняя.
— А разве не так?
Слова вылетели сами собой. Валентина Сергеевна резко обернулась, лицо её исказилось:
— Лишняя? Я, мать единственного сына, лишняя в его доме? А кто тут лишний, милочка, ещё посмотрим!
В этот момент на кухню вошёл Иван, сонный, в пижаме.
— Мамочка, как вкусно пахнет! А что вы тут... — Он заметил наши лица. — Что случилось?
— А то, сынок, что твоя жена не хочет идти на компромисс, — пожаловалась Валентина Сергеевна, моментально превратившись в несчастную старушку. — Я думала, мы договорились, а она теперь артачится.
— Люда, ну что опять? — устало спросил Иван. — Мама старается, готовит, а ты...
— А я что? — взорвалась я. — А я тридцать лет прожила с тобой, создавала этот дом, и теперь должна убираться в подвал, потому что мамочке неуютно?
— Не ори! — рявкнул Иван. — Мама больная, ей нельзя нервничать!
— А мне можно? Мне можно что угодно, да?
— Тебе сорок семь лет, а не восемьдесят два!
Восемьдесят два... Я посмотрела на Валентину Сергеевну, которая стояла у плиты и изображала сердечный приступ, прижав руку к груди. На Ивана, который суетился вокруг мамочки. И вдруг поняла: это театр. Спектакль, в котором мне отведена роль злодейки.
— Хорошо, — сказала я тихо. — Я поняла.
— Что поняла? — настороженно спросил Иван.
— Что тридцать лет я жила с чужим человеком.
Я развернулась и пошла к выходу. За спиной услышала встревоженный голос Валентины Сергеевны:
— Ваня, а что это она имела в виду?
Но мне было всё равно. Впервые за много лет мне было абсолютно всё равно, что они там обсуждают.
Я оделась и вышла из дома. Бесцельно шла по улицам, пытаясь привести мысли в порядок. Что дальше? Смириться и переехать в ту комнату? Жить как приживалка рядом с собственной квартирой?
Или...
Идея пришла внезапно, когда я проходила мимо объявления "Требуется консультант в салон красоты". Я остановилась, перечитала. "Гибкий график, возможна подработка в вечернее время".
А что, если...
Я достала телефон и набрала номер.
— Алло, здравствуйте, — сказала я. — По поводу вакансии консультанта. Да, у меня есть опыт общения с людьми. Когда можно подойти?
Через час я уже сидела в небольшом, но уютном салоне и разговаривала с хозяйкой — энергичной женщиной лет сорока.
— Людмила Васильевна, вы понимаете, работа в основном вечерняя, — объясняла она. — С четырёх до девяти. Многие клиентки после работы приходят. Зарплата не шикарная, но стабильная. Плюс чаевые.
— А... а можно ли где-то рядом снять комнату? — неожиданно для себя спросила я. — Временно.
Женщина удивлённо посмотрела на меня:
— А что, семейные проблемы? Понимаю, бывает. Знаете, тут через дорогу старушка сдаёт комнату. Чистенько, недорого. Хотите, дам координаты?
Я кивнула. Сердце билось так, словно я готовилась к прыжку с парашютом.
— Когда можно начинать? — спросила я.
— Хоть завтра. Документы принесёте — и приступайте.
Домой я вернулась к вечеру. Валентина Сергеевна встретила меня в прихожей с видом победительницы:
— Людочка, мы тут с Ваней всё обсудили. Он завтра пойдёт в управляющую компанию, оформит аренду той комнаты. А я пока твои вещи в пакеты сложу, чтобы удобнее было переносить.
— Не нужно, — сказала я спокойно. — Я сама разберусь со своими вещами.
— Ну и правильно! — обрадовалась свекровь. — Сама знаешь, что тебе нужно, а что можно и выбросить.
Выбросить. Мою жизнь можно выбросить.
Иван вышел из комнаты, посмотрел на меня изучающе:
— Ну что, Люда, образумилась? — спросил Иван, и в голосе его звучала уверенность: куда я денусь, некуда.
— Образумилась, — кивнула я. — Завтра начинаю работать.
— Работать? — переспросил он. — А зачем? У нас денег хватает.
— Мне нужна независимость.
— Какая ещё независимость? — Валентина Сергеевна всплеснула руками. — В твоём возрасте о какой независимости речь? Место женщины — рядом с мужем.
— Рядом с мужем, но не под лестницей, — ответила я и прошла в спальню собирать вещи.
Первые дни новой жизни были адом. Работа оказалась тяжелее, чем я думала: постоянное общение с людьми выматывало, ноги к вечеру гудели, а заработанных денег едва хватало на аренду крошечной комнаты у пожилой соседки тёти Раи.
— Деточка, а муж-то что, выгнал? — сочувственно расспрашивала она, угощая меня чаем с печеньем.
— Не выгнал, — отвечала я, — а предложил жить в подъезде.
— Господи, да что ж это такое! — ахала тётя Рая. — А свекровь небось радуется?
— Радуется.
Иван звонил каждый день. Сначала требовательно:
— Люда, хватит дурака валять! Возвращайся домой, комната готова.
Потом жалобно:
— Мама болеет, переживает. Говорит, что из-за тебя у неё давление поднялось.
Потом зло:
— Ну и катись! Без тебя лучше будет!
Но через две недели тон изменился:
— Люда, давай встретимся, поговорим нормально.
Мы встретились в кафе рядом с салоном. Иван выглядел усталым и растерянным.
— Ну что ты как дитё малое? — начал он. — Бросила дом, семью... Соседи уже языки чешут.
— Пусть чешут. А что дома-то происходит? Мама довольна?
— Не очень, — неожиданно признался он. — Всё время спрашивает, когда ты вернёшься. И готовить тяжело ей стало, и убираться... Говорит, что рассчитывала на твою помощь.
— Как интересно. А куда же делась её принципиальность?
— Люда, ну будь умнее! — взмолился Иван. — Мама старая, ей недолго осталось. Потерпи немного!
— Сколько? Год? Пять? Десять? А если она проживёт до ста лет? Я так и буду в подъезде ютиться?
— Не в подъезде, а в комнате. Нормальной комнате!
— Иван, ответь честно: ты считаешь нормальным выселить жену ради мамы?
Он помолчал, покрутил в руках чашку с кофе:
— Я думал, ты поймёшь. Семья — это жертвы...
— Почему жертвы только мои? Почему не может твоя мама пожертвовать своим комфортом?
— Потому что она мать!
— А я кто? Прислуга?
Иван не ответил. И в этом молчании был ответ.
Я встала:
— Знаешь, Ваня, я поняла, что тридцать лет прожила с иллюзией. Думала, мы семья, а оказалось — я временная квартирантка, которую можно выселить, когда надоест.
— Люда, не уходи! — Он схватил меня за руку. — Давай ещё раз попробуем! Поговорю с мамой, может, она согласится на компромисс...
— Какой компромисс? Буду жить в комнате, а она в квартире? Или наоборот — она в комнате, а я дома? Ваня, проблема не в том, где кто живёт. Проблема в том, что ты выбрал.
— Я ничего не выбирал!
— Выбрал. Ты выбрал её спокойствие вместо моего достоинства. И знаешь что? Я тоже выбираю. Себя.
Дома меня ждал сюрприз. Валентина Сергеевна сидела на кухне с красными глазами. Увидев меня, она вскочила:
— Людочка! Наконец-то! Я так переживала...
— Переживали? — удивилась я. — А месяц назад радовались моему отъезду.
— Да что ты! Я просто хотела, чтобы всем было хорошо... А получилось, что никому хорошо нет. Ваня ходит мрачнее тучи, дома беспорядок, готовить некому... Может, я зря затеяла всё это?
Впервые за все месяцы в её голосе звучало сомнение.
— Валентина Сергеевна, вы хотите, чтобы Иван был счастлив?
— Конечно хочу! Он у меня единственный!
— Тогда не разрушайте его семью. Возвращайтесь в свою квартиру. Приезжайте в гости, мы будем рады. Но дом должен оставаться домом, а не полем битвы.
Она долго молчала, потом тихо спросила:
— А ты вернёшься?
— Если Иван попросит прощения и пообещает, что такого больше не повторится — да, вернусь.
Вечером Иван пришёл к тёте Рае. Стоял на пороге, мялся, не решаясь войти.
— Люда, прости меня, — сказал он наконец. — Я был неправ. Мама собирается домой, квартиру продавать не будет. А я
... я понял, что без тебя дом превращается в пустое место.
Я смотрела на него и думала: а достаточно ли этого? Достаточно ли простых извинений после месяцев унижений?
— Иван, ты понимаешь, что произошло? Не формально, а по-настоящему?
Он кивнул:
— Я предал тебя. Поставил мать выше жены. И чуть не потерял самое дорогое.
— Если это повторится...
— Не повторится. Обещаю.
Я вернулась домой через неделю. Валентина Сергеевна уехала, оставив горы советов по ведению хозяйства. Но главное — она оставила понимание: в каждом доме может быть только одна хозяйка.
А я оставила работу в салоне. Не потому, что вернулась к прежней жизни, а потому что поняла главное: у меня есть выбор. И никто не имеет права этого выбора у меня отнимать.
Друзья, ставьте лайки и подписывайтесь на мой канал- впереди много интересного!
Читайте также: