Я собирался дать себе три часа отдыха. Вместо этого я выпал из жизни на целых три дня. Я ранен и напичкан лекарствами. Мой мозг затуманен, мой разум неясен. Я жалкое подобие самого себя, хотя мне и удалось, более или менее, вернуть себе облик, максимально приближенный к моему обычному - маске, которую я ношу изо дня в день. Но когда ты резко выпадаешь из привычной рутины, устоявшегося порядка, когда все твои планы и проекты внезапно сдвигаются, меняются, смешиваются в кучу - это обескураживает. Ты не знаешь за что хвататься, как все успеть, как наверстать упущенное. Для этого нужно время и ясный ум, у меня нет ни того, ни другого.
Главная проблема в том, что я не чувствую этой паники. Я не ощущаю даже волнения. Я чувствую себя онемевшим. Мне все безразлично. Даже беспокойство о ней притупилось. Умом я понимаю, что стоит на кону, и лишь одно это не позволяет мне просто сдаться, остановиться и перестать барахтаться, позволяя течению подхватить меня. Сейчас даже потенциальная угроза гнева отца не смогла бы меня заставить даже просто шевелиться. Но запертый человек внутри моего сознания кричит и требует, чтобы я продолжал играть свою роль, потому что если я этого не сделаю, потом я буду горько жалеть о последствиях, когда это онемение спадет. Впрочем, я не уверен, что это когда-нибудь произойдет.
Я иду по коридору, в котором нет ни камер, ни солдат. Это позволяет мне оставаться собой, что едва ли радует. Сейчас мне лучше находиться на глазах у других, потому что это включает инстинкт выживания, и я автоматически натягиваю на себя мундир регента. Я слаб и немощен, когда я наедине с самим собой, у меня нет причин и мотивации держать лицо, и выйти из этого состояния, вновь переключиться на рациональную версию себя оказывается не так-то просто. Это значит, что я не способен подготовиться к очередной встрече с ним, а на этот раз отмолчаться уже не получится.
На меня накатывает очередной приступ тошноты. Но я не испытываю даже нежелания открывать дверь, мне по-прежнему абсолютно безразлично. Может быть это поможет мне, но скорее, это заставит меня совершить ошибку. В общении с отцом нельзя позволять себе беспечность, он быстро ощутит это и использует против тебя, не обязательно сразу, но он это сделает.
Первое, что я вижу, когда вхожу в свой кабинет, - отца, сидящего за моим столом и крутящего в правой руке пистолет. На столе перед ним стоит стакан с виски. В комнате накурено, и я замечаю сигару, зажатую между пальцами его левой руки. Он нечасто курит, выпивка ему больше по душе, но время от времени он не отказывает себе и в этом способе расслабления. Все это - демонстрация того, что он здесь главный, и что он не воспринимает этот разговор как нечто серьезное.
- Что? – смеется он. – Понадобилось двадцать минут и пара баночек геля для волос, чтобы вернуть тебе прежний вид? Но, знаешь, получилось не так уж плохо, правда с макияжем ты немного переборщил. Или это не тени, а естественная синева кожи под глазами?
До ранения я бы ответил ему в той же манере, сказал бы, что у меня перед глазами прекрасный образец для подражания, или что я пытался произвести впечатление на очередную дочь очередного Верховного главнокомандующего, которую он выбрал для меня, а может, сказал бы, что не всем нам посчастливилось иметь таких превосходных пластических хирургов, благодаря которым можно обходиться без макияжа. Это могла бы быть любая нелепая чепуха. Но сегодня у меня нет на это сил. У меня нет сил даже на более важные вещи.
Мне нужно бы попытаться выяснить, о чем он хочет со мной поговорить, потому что у меня много дел, и мне нужно приступить к выполнению своих обязанностей. Я должен бы узнать, какие меры он уже предпринял, насколько активно он задействован в том, что происходит в секторе, какие у нас планы и какими будут дальнейшие действия. Но я знаю, что про Джульетту он не скажет мне ничего ценного или полезного для меня. На все остальное мне совершенно плевать. И я продолжаю играть в молчанку, просто проходя на середину комнаты, чтобы обозначить свою готовность к диалогу, но при этом сохранить дистанцию.
Как много солдат стояли ровно на том же месте, где сейчас стою я. Вероятно, они чувствовали себя такими же жалкими и беспомощными, как и я.
- Ну, проходи, проходи. Нечего топтаться у двери, как нашкодивший котенок.
Конечно, он замечает мой взгляд на пистолет в его руке и тут же реагирует на это. Цена одного неосторожного взгляда.
- Не надейся, что я так легко положу конец твоим страданиям. Конечно, тебе было бы приятнее свалить все на меня. Иметь возможность винить меня в своем падении. И я думаю, нет, лучше позволить ему умереть из-за своей собственной глупости. Что? Все твои грандиозные идеи были не более чем громкой бравадой, не так ли? Я ведь говорил тебе, что ты не справишься, и смотри, я был прав. Ты облажался. В твоем секторе царит хаос, твоя девчонка оказалась слишком опасной, нестабильной, непредсказуемой, и ты не смог ее контролировать. Солдаты не считают тебя авторитетом. Все, с чем ты остался – это два пулевых ранения. Я ведь ничего не перепутал?
Он разводит руками, подчеркивая свое разочарование, но его лицо довольное, или, скорее, самодовольное, почти счастливое. Ни слова о способностях Джульетты. Ни удивления, ни вопросов. Потому что поднятие этой темы будет означать признание моей правоты в этом вопросе. Сейчас меня это только радует, чем меньше он знает о ней или пытается узнать, тем лучше. Это дает мне чуть больше времени. Если только уже не произошло что-то, что от меня пока скрывают, чтобы потом, когда почва будет подготовлена, торжественно бросить мне это в лицо. Не дай бог, он уже поймал ее сам, пока я находился без сознания. От этой мысли у меня по коже пробегает мороз. Отец же тем временем продолжает свою тираду.
– Никому не предоставлялось столько возможностей, сколько тебе, а ты… Ты хоть понимаешь, что ты творишь, какую угрозу ты создал? В соседнем секторе идет война, сеть повстанцев распространилась по всем секторам, нам нужно быть готовым дать отпор в любой момент, а ты сделал все, чтобы спровоцировать восстание гражданских. Пока я был занят другим сектором, где все указывает на то, что вот-вот грянет атака, когда гражданские отравлены россказнями о возможных благах, когда террористы почти проникли в сердце сектора или уже находятся в нем. И именно сейчас… Это просто… Я даже не знаю, как это назвать, Аарон. На чьей ты вообще стороне?"
- Все это было частью моего плана. – Говорю я сухо, слишком измотанный даже для раздражения.
Он тихо посмеивается, наливая себе очередную порцию виски. Виски из моего графина. Это хорошо, пусть убедится, что в нем действительно алкоголь. Моя паранойя и стремление подготовиться к как можно большему количеству сценариев развития ситуации вновь сослужили мне хорошую службу. Если бы в графине все еще был чай, отец больше никогда не позволил бы себе быть таким откровенным в наших разговорах.
Он не позволяет моим мыслям блуждать слишком долго. Сделав глоток, он продолжает читать мне нотации.
- Ну да, ну да, конечно. Я уже слышал все это. Все под контролем, часть плана, бла, бла, бла… Я даже не знаю, кого ты пытаешься обмануть, меня или себя…
Вместо того, чтобы что-то ему объяснять, я подхожу к столу, выдвигаю ящик, вынуждая отца чуть сдвинуться, беру папку с документами и небрежно бросаю ее на стол.
- Можешь убедиться сам, если не веришь.
Он не тушуется, не удивляется, вместо этого он вновь придвигается ближе к столу, задвигает ящик и берет документы. Затем он бросает взгляд на меня и открывает папку, пролистывая лежащие в ней файлы.
Редкий случай, когда ему не удается скрыть свое удивление. Его брови чуть поднимаются, но не это выдает его. Веселье, которое внезапно испарилось, вот что показывает его реакцию. А затем он, в непривычной для него манере, поднимает на меня глаза. Он и вправду удивлен. Возможно, алкоголь уже начал затуманивать его разум.
- Что это за бред? Ты ранен. Ты позволил своим солдатам себя подстрелить.
- Как я и сказал, все это часть моего плана.
- Какая нелепость! Как твое ранение может помочь? И кто? Кто это был? Кто в тебя стрелял?
Выбор, выбор, выбор. Чье имя назвать, кого подставить, чью жизнь разрушить одним словом, кем прикрыть ее поступок, за который ее казнили бы без суда и следствия?
Я планировал использовать имена из списка. Среди моих солдат много тех, на кого есть компрометирующая информация.
Мы знаем все обо всех.
Слишком многое.
Так много, на самом деле, что я редко вспоминаю о том, что мы имеем дело с реальными, живыми людьми, пока не вижу их на территории поселений. Я запомнил имена почти всех жителей Сектора 45. Мне нравится знать, кто живет на подведомственной мне территории - это касается как солдат, так и гражданских лиц.
Они думают, что о их прегрешениях ничего неизвестно, правда в том, что я просто закрываю глаза на многие из них.
Я прекрасно осведомлен, что большинство моих солдат воруют с наших складов. Я тщательно контролирую запасы и знаю, что вещи и провизия постоянно пропадают. Но я допускаю эти нарушения, потому что они не разрушают систему. Несколько дополнительных буханок хлеба или кусков мыла - для некоторых из них это вопрос выживания. Дело не столько в человечности. Солдаты – это ресурс, гражданские – тоже ресурс. Отец, кажется, порой забывает об этом, но я - нет. Они работают усерднее, если они здоровы. В них живет меньше отчаяния, если их дети не умирают у них на глазах от голода и болезней. Поэтому я иду на подобную уступку.
Но есть некоторые вещи, которые я не прощаю.
Я включил в список лишь тех, чьи поступки вызвали у меня более сильные эмоции, чем просто недовольство из-за украденного куска хлеба. Это кто-то вроде Флетчера, Дженкинса… Такие люди, как они, заслуживают смерти за все, что они делают. И если я вынужден казнить кого-то, выбирая из них всех, я выберу именно таких личностей. В этом списке также есть и двое солдат из моей личной охраны, которых я подозревал в неверности. Но я не идеален. Личные мотивы тоже играют свою существенную роль, и если кто-то переходит мне дорогу, он также может оказаться в этом маленьком персональном черном списке. Это угроза власти регента, оправдываю я себя. Это власть в твоих руках – говорит мне совесть. Я не горжусь этим. Я добавил в этот список тех солдат, которые забирали Джульетту из лечебницы, тех, кто посмел ослушаться моих приказов и несколько раз ударил ее. Они уже понесли наказание, но все могло бы и не закончиться для них на этом.
Однако использовать имена из списка можно было до того, как отец прибыл на базу. Теперь он может захотеть провести с ними беседу. Это чревато для меня проблемами. Я рад, что он не стал просматривать список, хотя есть вероятность, что он захочет изучить документы позже. Это не станет катастрофой, но лишит меня маневренности, и если заговор действительно реален, но имена заговорщиков не совпадут, выводы моей разведки будут поставлены под сомнение. Но сейчас это не является приоритетом. Сейчас я должен выбрать виновника моего ранения.
Я бы мог сказать, что это был Делалье. Это был бы лучший вариант, на самом деле. Сказать, что я приказал нанести себе легкое ранение, чтобы создать видимость… Если бы только это ранение было легким. Но оно не было. Я чуть не умер, и теперь уже мне не удастся скрыть этот факт. И в любом случае, подставлять Делалье таким образом слишком опасно. Неизвестно, какую реакцию это вызвало бы у отца, он мог бы заключить, что тот потакает моим опасным решениям. А значит, мне придется использовать те вводные, которые у меня есть.
Я доверял Джульетту Кенту, так что называть его имя тоже не лучшая идея. Так у меня остается один-единственный вариант, который так кстати неожиданно появился, приходя на выручку моей лжи.
- Кишимото. – Говорю я ему. - Это был Кишимото - один из моих личных солдат.
- Я помню его… Хороших же людей ты выбираешь для своей охраны.
Удобная ложь, теперь уже с его стороны. На самом деле, он лично контролировал выбор каждого солдата, считая, что должен персонально проверять всех, кто находится так близко ко мне, а значит, и к нему. Теперь ему выгоднее сказать, что это целиком и полностью моя ответственность и моя вина. Как и всегда. Любые победы – его победы, любые поражения – моя поражения.
- Я давно его подозревал. Его и еще нескольких человек, чьи имена есть в списке. Эти документы ты сейчас держишь в руках. Это одна из причин, почему я настаивал на отключении камер. Кишимото себя уже проявил. Как только у него появилась такая возможность, он воспользовался ею. Я надеюсь, ты не бегал по базе, запугивая людей объявлением о своем внезапном визите? Потому что это сильно нарушило бы все мои планы.
Его глаза вспыхивают нездоровым блеском.
- Ты забыл, с кем разговариваешь? Следи за тоном. Я не одна из твоих глупых девчонок или солдат, с которыми ты можешь говорить подобным образом. Что-то ты осмелел. Думаешь, ты такой умный? Ты ничего не стоишь без меня, и все, что у тебя есть – это моя заслуга. Ты сам еще не сделал ничего, чтобы гордиться собой.
Слова, которые призваны оскорбить и унизить. Я помню, как весь внутренне сжимался раньше, когда он заводил эту старую песню. Как чувствовал себя маленьким, незначительным, но в то же время протестующим, обиженным, желающим доказать, что он не прав. Те времена давно прошли. Я знаю, что слабее его, именно поэтому я нуждаюсь в команде, в Джульетте. Но я больше не негодую, я знаю все его трюки, и понимаю, какие эмоции он пытается во мне вызвать. Но теперь я вижу все его уловки насквозь, и это помогает мне абстрагироваться от слов и сосредоточиться на собственной стратегии.
- Возможно. Но я определенно выявил как минимум одного предателя в своем ближайшем окружении. И когда я понял, что некоторые из них действительно являются моими личными солдатами, я позволил Кишимото атаковать себя, так, чтобы он думал, что застал меня врасплох. Я созвал собрание, но так и не предстал перед войсками. Затем вызвал к себе докторов и заставил их выйти через черный ход, чтобы спровоцировать слухи о моей кончине. Теперь остается только подождать и посмотреть, кто начнет действовать.
Я вижу, что отец недоволен, хотя и пытается не показывать этого. Он разочарован, потому что я лишил его возможности повеселиться. Я лишил его даже возможности насладиться пытками или публичной казнью, свалив все на сбежавшего Кишимото.
- Зачем нужно было реальное ранение?
- Есть вещи, которые сложно сымитировать. Реакции, состояние пациента… Эти люди участвовали в военных операциях, они видели раненных, убитых. Если они достаточно умны, чтобы строить козни у меня за спиной, они догадались бы и о лжи.
Я вижу, что у него множество вопросов, которые он мне пока не задал.
- Я соглашусь, все пошло немного не по плану. Я не планировал, что ранение будет столь серьезным. Я знал, что им понадобится Феррарс, как щит, как оружие. И потому использовал ее как наживку, намеренно оставшись с ней наедине. Я ожидал, что кто-то из тех, кто был со мной, атакует меня, но Кишимото отделился от основной группы и сумел добраться до места, где мы находились. Возможно, кто-то из солдат впустил его заранее, но я не знаю, кто именно. Я не был готов к тому, что он будет прятаться на складе, но в этом есть и свои плюсы. Смерть от легкого ранения вызвала бы сомнения. Но после всего случившегося у них не осталось ни единой причины не верить в мою смерть.
- Хм… И что по поводу Кента и девчонки? Собираешься сказать, что и это тоже было спланировано?
- Как ты знаешь, Феррарс продемонстрировала свою силу. Я намеревался начать всю эту операцию именно в этот момент. Они были там и могли воочию убедиться в ее ценности. Заполучи они ее в свои руки – и им определенно удалось бы усилить свою группировку. Плюс вся эта ситуация вызвала суматоху, точнее суматоха была спланированной, хотя они об этом не знали, но легко могли в это поверить. Что что-то происходит, и это был их шанс начать действовать. Я решил убить двух зайцев одним выстрелом. Стресс помог ей проявить свои способности. Я надеялся, что дополнительная провокация усилит этот эффект, заставит ее показать нечто большее, чем просто разрушенную стену. Кент должен был спровоцировать ее, организовать побег. Это ведь не случайность, что им удалось сбежать так легко. Она должна была поверить, что им действительно удалось скрыться, но в конечном итоге она бы поняла, что все это бессмысленно. Что от нас не так-то просто сбежать..., и что ее Кент на самом деле был не на ее стороне.
- Планы, планы, планы... Но так и не реализованные, верно? Что-то я не вижу здесь ни Кента, ни ее. Или и это тоже было частью твоего плана?
- Нет. К сожалению, нет. Это еще одно отклонение, к которому я не был готов. Кент не состоит в группе заговорщиков, но… - мне нужно как-то объяснить произошедшее, и я решаю сказать ему правду. Чем больше правды я ему скажу, тем лучше. Он все равно узнает о существовании мальчика, мои солдаты видели их. Нет никакого смысла скрывать его. – У него есть брат. Мальчик жил в том районе. Это было удобно для меня, так как делало ситуацию более реальной для Джульетты. Но, по-видимому, он решил воспользоваться моментом, забрать брата и убраться куда подальше. Поскольку у него не было возможности жить со своим братом, мальчика должны были отправить к остальным сиротам. Так что, очевидно, он пошел против меня. Он знает, что Феррарс ценна и никто не стал бы стрелять на поражение. Я полагаю, что он использует ее в качестве прикрытия для себя и своего брата.
- Но Кишимото сбежал с ними, почему ты решил, что Кент не причастен к заговору?
- Я много раз проверял его преданность, прежде чем доверить надзор за Феррарс. Думаю, это скорее Кишимото переметнулся на другую сторону. Не знаю, какие планы были у Кента, но это могло показаться Кишимото интересным. Он ведь был ранен, может, думал, что не справится. Ему ведь нужно было дождаться, когда его друзья совершат переворот, а на это потребовалось бы время, которого у него не было.
Отец замирает, его пистолет уже давно покоится на столе, недалеко от стакана. Он постукивает пальцами по столу, размышляя о чем-то. Я избегаю углубления в тему мотивов и намерений Джульетты, но он вполне может спросить, о чем мы с ней успели поговорить или в каком настроении она пребывала. Но он, кажется, тоже избегает разговоров о ней.
Наконец, он решает продолжить разговор, не смотря при этом мне в глаза.
- И что ты собираешься делать с предателем вроде Кента? Это же ведь даже… мило? Не так ли? Побег ради маленького брата…
Я перебиваю его, не дав закончить фразу, если он собирался это сделать.
- Я его убью.
Мой голос звучит резче, чем я планировал. В него затесывается хрипота, которую я не собирался добавлять.
Ему это нравится. Он смеется так громко, что это звучит почти как вой. И вместе с этим он подходит ко мне, хлопает меня по голове и взъерошивает мои волосы теми же пальцами, которыми совсем недавно сжимал мое горло. Теми самыми пальцами, которые душили меня всего несколько десятков минут назад.
- А знаешь, все же чему-то мне удалось тебя научить, а? Не зря я вложил в тебя столько времени и сил. И это даже… впечатляюще… в определенной степени. Я считаю твое решение не сообщить мне о происходящем неподобающим, но понимаю, почему ты пошел на это. Даже у стен есть глаза и уши, верно?
Я лишь коротко киваю ему, не издавая ни звука.
- Если заговорщики действительно проявят себя, я закрою глаза на все твои провалы, которых, очевидно, было немало. Но в данный момент можешь действовать так, как считаешь нужным. Я одобряю твой план и не буду вмешиваться. Пока что.
Я опускаю глаза, тяжело сглатывая, в то время как он проходит мимо меня и молча выходит из моего кабинета, оставляя меня наедине с той версией себя, которую я всегда ненавидел.
Всю жизнь я жаждал его похвалы. Будучи мальчиком, я из кожи вон лез, чтобы впечатлить его. Он казался мне совершенным, и я отчаянно мечтал стать хотя бы немного похожим на него. Стрелять, как он, знать столько же, сколько и он, говорить на многих языках, уметь очаровывать людей всего несколькими фразами. Я старался каждый день становиться лучшей версией себя, чтобы он видел мой прогресс и гордился мной. Но он всегда находил повод для критики. Я никогда не был достаточно хорош для него.
Я помню, как он впервые бросил мне холодное и сдержанное 'неплохо'. Я записал дату на каком-то листке бумаги и носил его с собой какое-то время. Помню, как он сказал 'хороший мальчик' и 'молодец'. Кажется, это случилось, когда я в первый раз ранил человека, стреляя в него из пистолета.
Я так отчаянно жаждал его признания, так рьяно стремился оказаться с ним на равных, достичь его недостижимого уровня, заслужить его уважение…
Я стою один, посреди пустой, мрачной, холодной комнаты, чувствуя, как его похвала стекает по моему телу, как какая-то отвратительная, зловонная, липкая субстанция, разъедающая мои руки и лицо. Я едва могу сдержать дрожь, тошнота вновь напоминает о себе, из-за чего глаза начинают слезиться.
Бойтесь своих желаний, говорят они. Порой они сбываются…
1 глава | предыдущая глава | следующая глава
Первая книга "Разрушь меня снова"
Заметки к главе для тех, кто знаком с оригинальной серией книг (могут содержать спойлеры)
У Тахиры была фраза: "Несколько лишних буханок хлеба или кусков мыла поднимают настроение моим солдатам". Но я не думаю, что тут уместно говорить о настроении, это больше вопрос выживания, а не просто радости от лишнего куска мыла.
В оригинале Уорнер не обсуждал с отцом ни Адама, ни Джеймса, но я думаю этот вопрос должен был рано или поздно возникнуть, с кем именно сбежало их драгоценное оружие, или скорее, кто его похитил (или кого оно похитило, хехе). Учитывая реакцию Уорнера на судьбу Флетчеров, полагаю, он не желал бы подставлять маленького мальчика, даже если тот брат его врага, и упоминать о нем отцу. В конечно итоге он делает это только потому, что знает, отец все равно будет в курсе произошедшего.